Читать книгу - "Соседи. Книга 1 - Катерина Драгомирова"

Он привык к ней – этой девочке, она была частью дома, частью его детства, сначала часто, а затем все реже и реже, все смазаннее мелькая на задворках его собственной жизни и все же продолжая составлять ее пестрый фон.

Вот теть Надя катит перед собой красную клеенчатую прогулочную коляску – на тот момент Егору было восемь, он с семьей только-только сюда переехал. Вот теть Надя ведет трехлетку в белоснежном облаке бантов в сад, а ему, стало быть, девять. Вот он сам ведет ее из сада, потому что тетя Надя не успевает из института. Вот – первый класс, а банты те же, из широких гофрированных лент. Советское наследие. Ему тринадцать. В школе банты заменили яркие – красные, зеленые, желтые, синие – атласные ленты, с которыми, как сейчас помнит, малая постоянно мучилась, потому что они то и дело норовили развязаться. Вот ей восемь или девять, она взрослой себя возомнила и за этим высоко вздернутым носом оказалось так занятно наблюдать, что он перестал отказывать себе в удовольствии лишний раз ее спровоцировать и после наслаждаться ее насупленным видом. Потом извиняться, конечно же, все-таки не чужая. Вот она на лавке сидит и рыдает ему в плечо – всякое бывало. Вот у нее школьный выпускной, вот – вступительные экзамены. Снова выпускной – уже в институте.

В общем, ничего особенного. Всё как у всех. Ну, фактически…

В его сознании Ульяна так и осталась ребенком, на горшок при нем ходившим. Со своих семнадцати лет он перестал за ней приглядывать: «необходимость отпала». Переключил внимание на другие интересы, коих образовалась куча-мала, смирился и отпустил. И приглядываться к ней тоже перестал: мозг пришел к выводу, что правильнее сместить фокус. И тем не менее, как бы ни сложилось, Ильины – это константа, жирная непрерывная линия, идущая фактически через всю его жизнь. Раньше тянулась еще одна такая же жирная линия, но в его двадцать пять оборвалась. Остались только соседи. И он за них цеплялся, только за них.

Образ малой сложился, закрепился, зацементировался, отпечатался в подсознании фотокарточкой, и потому Егор оказался абсолютно не подготовлен к фокусам этого беспокойного майского утра. Его застигли врасплох.

Когда проверка целостности конечностей несчастной тети Нади в четыре руки наконец закончилась, взгляды встретились в районе седеющей макушки. На него в упор смотрели васильковые глазищи. Два огромных озера, на глади которых начинался шторм.

– Егор, почему там, где ты, постоянно что-то происходит? – хрипло поинтересовалась Уля.

Оцепенение. Он опешил под этим ни черта не детским взглядом. В башке случился мгновенный затык, натуральный диссонанс. Вот она в коляске, вот на горшке, вот в школе, вот гофрированные банты и красные ленты, вот платьишко в горошек с рукавами-воланами и пышной юбкой-колоколом. А прямо сейчас вновь стоит перед ним насупленная, в огромной розовой пижаме с мишками, застегнутой наглухо, и Егор бьется об заклад: в кровати у нее тоже мишка, и не один. Ее детская щека еще хранит след подушки, грудь в растущем негодовании поднимается все выше, взлохмаченная копна темных волос образует на голове грозовую тучу, их «антеннки» потешно тянутся из макушки во все стороны, локоны лезут на лицо, и малая пытается сдуть их потоком воздуха, а когда не выходит, сердито заправляет за маленькое ушко. Губы угрожающе поджаты, смешно хмурятся густые брови. В общем, вид она имеет… весьма и весьма забавный. И голос еще не проснулся, что добавляет впечатлений. Но глаза… Глаза… Он вроде так близко их и не видел-то никогда. А там…

«Что это?..»

– Откуда ты знаешь? – выдавил из себя. Кажется, на секунду даже дыхание перехватило. Но ироничную ухмылку на всякий случай миру предъявил. Мало ли… Просто на всякий случай.

– Что знаю? – недовольно поинтересовалась Уля.

– Что там, где я, постоянно что-то происходит?

– Я вообще-то через стенку живу, Егор, – недобро усмехнулась она. – Догадываюсь.

«Только этого не хватало…»

Она права. Там, где он, что-то происходит постоянно. Потому как он сам это «что-то» организует. Сам ищет приключений на свою задницу, окружает себя делами и людьми. Его мозг упрямо считает, что на сон достаточно и четырех-пяти часов в сутки. Лет пятнадцать из тридцати жизнь без остановки пробуется на вкус. Уже пять лет, как дверь его квартиры всегда открыта – и пол-Москвы в курсе и с удовольствием этим пользуется. А ему только того и надо. Он не хочет, отказывается вспоминать, что бывает и по-другому. Как это – по-другому.

Сколько сейчас Ульяне? Порядка двадцати с хвостиком. Двадцать четыре, должно быть, если самому ему тридцатка. Так-то, по паспорту, она давно не ребенок. И пронзительный взрослый взгляд данный факт лишь подчеркивает. Вселенная словно предлагает ему прозреть, вынырнуть из киселя, в котором он добровольно увяз, и смириться с неизбежным. Словно нашептывает сейчас в ухо: «Все течет, Егор, все меняется. Мир меняется, жизнь меняется, а ты – нет. Хватит. Пора себя принять».

Отметив, что смотреть в эти глаза, сохраняя беспечность и хладнокровие, довольно сложно, Егор перевел взгляд и тему:

– Теть Надь, если все в порядке, я, наверное, пойду. Меня там… ждут. Или давайте, может, в травмпункт вас отвезу на всякий случай? Посмотрят, что да как.

Женщина с подозрением покосилась на Егора. Она явно взвешивала все за и против, и, судя по выражению ее лица, «против» уверенно перевешивало.

– Соглашайся, мам. Когда еще такая возможность представится – на «Ямахе» прокатиться? – сузив глаза, ядовито прошелестела Уля. Все не уймется никак. – С ветерком.

«Давно ты такой борзой стала?»

Тетя Надя потерла ушибленное бедро, аккуратно наступила на ногу, сделала несколько шагов и заключила:

– Да в порядке я. Не волнуйтесь.

«Повезло…»

– Ну тогда я пошел? – пробормотал Егор, под раздраженным Улиным взглядом отступая из кухни в прихожую. – Еще раз извините.

Обескураженный возглас: «Егор, соль!» – долетел в спину на пороге в общий коридор.

* * *

Никогда Ульяна борзой не была, то есть вообще никогда. Всегда была Ульяна тихой, скромной, послушной девочкой – радостью и надеждой своей матери. Просто щелкнуло в ней что-то в момент, когда она пересеклась с Егором взглядом. «Лондонский» оттенок голубого топаза, пронизанного редкими вкраплениями янтаря, бездну – вот что она увидела в широко распахнутых глазах. На мгновение дух захватило даже: «Вот они какие, оказывается. Точно…» В детстве Уля не придавала данному факту ровно никакого значения, а потом, когда повзрослела, возможности разглядеть уже не представилось – не до того ему стало, не до нее, ни до кого. А чего она с час назад в глазах этих не увидела, так это сожаления по поводу случившегося. То есть сожаление какое-то, может, в них и плескалось, а вот понимания, что мать, немолодая уже женщина, свалилась с табуретки