Читать книгу - "Что цветёт на бесплодных землях - Марго Смайт"

чего-то ты делать не захочешь. Не хочу причинять тебе вред или заставлять чувствовать себя неуютно. Айе?

Меня поражает спокойная доброта в его глазах.

— А если мне неуютно от всего этого? — вызывающе поднимаю брови, несмотря на огромный ледяной ком у основания горла.

— Я бы изо всех сил постарался тебя переубедить.

— А если бы не смог?

— Я умею быть очень убедительным, — он одаривает меня волчьей ухмылкой, затем его лицо каменеет. — Я ясно сказал, чего хочу. Если ты больше не намерена держать слово, здесь тебе не будет приюта. Жалость бессмысленна. Солидарность глупа. Благотворительностью я не занимаюсь.

Краткая вспышка раздражения от подразумеваемого обвинения в трусости быстро сменяется необъяснимым стремлением его умилостивить. Но это несвойственное мне желание выслужиться вызвано не страхом. По причинам, на распутывание которых у дипломированного психотерапевта, вероятно, ушли бы месяцы, я нахожу что-то волнующее в мысли о том, чтобы заслужить его расположение, чтобы… показать ему, чего я сто̀ю.

— Никогда бы не догадалась, — язвлю я с улыбкой, которая, надеюсь, выглядит кокетливой. — Но расслабься. Я не собираюсь становиться твоим добрым делом на сегодня. Просто поддерживала разговор, вот и всё.

В уголках его рта мелькает усмешка, и во взгляд возвращается прежняя доброта.

— Хорошо. Тогда как насчёт того, чтобы сесть и ещё немного поговорить, а?

Он кладёт мне на спину большую, но странным образом успокаивающую ладонь и ведёт в гостиную. Я мимоходом отмечаю, что диван мне не нравится. Один из тех современных, угловатых, которые всегда слишком глубоки для человека моего роста. На нём трудно сидеть так, чтобы ноги не торчали нелепо вперёд.

Я ожидаю, что разговор будет натянутым, но это не так. Эйнар расспрашивает меня о нашем путешествии на Корсику и о ситуации на континенте. Он внимательно слушает, одобрительно мычит в нужных местах и подмечает мелкие подробности в моём рассказе. Вино насыщенное, резкое на вкус, и вскоре я чувствую, как по телу разливается тепло, а сознание окутывает приятный туман.

— А ты чем занимался с тех пор, как привычному нам миру пришёл конец? — спрашиваю я, закончив свой рассказ.

К этому времени я уже сбросила обувь и полулежу на диване, поджав под себя ноги.

Его история одновременно и менее, и более интересна, чем моя. Со дня объявления карантина он не покидал территорию базы отдыха. Насколько ему известно, Корсику не бомбили, и за всё это время он не видел ни одного солдата. Вскоре после Вспышки стало ясно, что прежние владельцы его нынешнего жилья заражены. Большинство людей не знали, что делать, но он понимал, что другого выхода, кроме как «разобраться» с ними, нет, и при этом сам оказался укушен.

Он показывает мне шрам на плече (бледнеющий багровый овал из неровных коротких чёрточек, похожих на азбуку Морзе), а затем возвращается к рассказу.

Тогда он приковал себя к стене, чётко велев застрелить его, как только начнёт заболевать. Но когда за целую неделю он так и не заболел, его освободили, и оказалось, что за время его отсутствия в зарождающемся поселении вовсю разгорелись конфликты.

— Ничего не делалось, потому что люди грызлись из-за каждой мелочи. Это было почти комично. Как-то так вышло, что за решениями стали обращаться ко мне…

Эйнар тянется за бутылкой и щедро подливает вина в мой почти пустой бокал, а в свой добавляет лишь каплю.

— И в итоге они выбрали тебя лидером, — заканчиваю за него.

— Да. Мы все согласились, что в такой большой группе он необходим, — пожимает он плечами. — Я бы пошёл ещё дальше и сказал, что это справедливо для любой группы, любых отношений. Всегда должно быть чёткое распределение власти.

— Даже в интимных отношениях? — вопросительно поднимаю брови, глядя на него поверх края бокала.

Даже если бы я собиралась оспорить эту мысль, его порочная ухмылка обезоружила бы меня.

— Особенно в интимных отношениях, — многозначительно говорит он. — Они могут очень быстро испортиться, если пара только и делает, что борется за власть друг над другом.

Я меняю позу на диване, невольно прогибаясь в спине, и вижу, как его взгляд скользит к моей груди. На щеках проступает едва заметный румянец, когда он спохватывается и вновь поднимает глаза к моему лицу.

— Значит, мне следует предположить, что ты предпочёл бы, чтобы я поменьше высказывала своё мнение и просто делала, что велено?

Я впиваюсь в него озорным взглядом и снова безжалостно прогибаюсь в спине, чувствуя, как ткань натягивается на груди. Эйнар издаёт звук между смешком и стоном. Отводит глаза, задумчиво потирая подбородок и рот с видом человека, который не знает, как выпутаться из затруднительного положения.

— Как раз наоборот, — говорит он спустя некоторое время, — я уже начинаю понимать, что мне очень понравится, если ты будешь говорить всё, что думаешь. А что касается того, чтобы делать, что велено… — на этот раз он демонстративно смотрит на мою грудь, достаточно долго, чтобы я начала ёрзать, прежде чем вновь встретиться со мной пристальным взглядом. — Айе, это мне тоже понравится. Но только когда это будет нравиться и тебе.

Джекпот! — думаю я, но мне пока не хватает смелости произнести это вслух.

Я уже раскраснелась от вина, но теперь чувствую, как меня заливает жаром, кровь предательски окрашивает щёки в багровый цвет, а сердце трепещет от возбуждения. Чёрт, он понимает, что делают со мной его слова?

— Доминирование и деспотизм — далеко не одно и то же, дорогая.

В его лице есть сила, редкая напряжённость, от которой меня одновременно пробирает до костей и бросает в жар. Я отпиваю вина, чтобы спрятаться за бокалом от его пристального взгляда. От смущения случайно вдыхаю жидкость и закашливаюсь. Эйнар наблюдает за мной с весёлой улыбкой.

— Я просто хотела понять, чего ожидать. И чего ожидают от меня.

— Разумеется, — он приподнимает свой бокал в приветствии. — Что ж, как и от любого другого, я ожидаю от тебя уважения к тому, что в делах поселения последнее слово остаётся за мной, — он делает большой глоток. — Во всём остальном я ожидаю, что мы оба будем открыты новому. Это всё, о чём я могу просить.