Читать книгу - "Жена офицера. Я тебя верну - Ира Орлова"

проверяет насколько я серьезно настроена, или сейчас сдамся, опущу глаза, привычно начну оправдываться, извиняться, искать компромисс ради спокойствия.

В глазах, поверх усталости и злости, вдруг вспыхивает что-то вроде… интереса.

Как будто он впервые за долгое время видит не удобный фон, а живого человека, который, оказывается, может сказать «нет».

– Ну, давай, – хмыкает. – Выслушаем тебя.

Никакой открытой иронии, но в интонации сквозит: «посмотрим, на сколько тебя хватит».

Проглатываю возмущение. Мне сейчас не нужно выиграть спор. Мне нужно наконец выговориться.

– Тогда пошли на кухню, – говорю тихо.

Он кивает. Скидывает ботинки у порога и идет следом за мной. Заходит на кухню и садится за стол.

Я остаюсь стоять напротив, опираюсь ладонями в спинку стула. Чувствую, как стучит сердце. Но назад дороги нет.

Гордей смотрит прямо, не отводя глаз:

– Ну, Варя. Слушаю.

И я впервые за много лет отчётливо понимаю, что если сейчас промолчу, если снова проглочу, снова побоюсь, дальше меня просто не будет.

Будет только его версия. Его правда. Его «так всё было» и «так всё будет». А я опять превращусь в приложение к чужому сценарию.

Именно поэтому я делаю вдох и начинаю.

- 25 -

– Я… – начинаю и понимаю, что это будет сложнее, чем я представляла. – Я, наверное, буду сбиваться. И местами… говорить не в той последовательности. Но ты, пожалуйста, не перебивай и не торопи.

Гордей чуть кивает. Локтями упирается в столешницу и сплетает пальцы в замок. Смотрит на меня пристально, почти не моргая.

– Хорошо.

Делаю глубокий вдох.

– Я тебя очень любила, – вылетают первые слова, и у самой в висках звенит от этого откровения. – Сильно. Глупо. До идиотизма. Это, наверное, не новость, да, но… я, кажется, тебе этого так никогда и не говорила нормально.

Гордей ведет бровью, но молчит.

– Когда мы только поженились, – продолжаю, – у меня в голове была мечта. Не просто мечта, а целый сериал, который я себе годами крутила. Такая картинка, знаешь… как в рекламе. Дом в окружении сосен, снег на крыше, свет из окон тёплый. Мы с тобой сидим перед камином на пушистом ковре, у тебя футбол по телеку фоном, у меня книга, где-то рядом собака хвостом по полу шлёпает. И… обязательно наш ребёнок. Девочка или мальчик – неважно. Главное – наш. Я же сколько себя помню, постоянно себе клялась, что у меня будет семья «не как у мамы». Что у нас всё будет по-другому. Без криков, без куда ты пошёл и когда вернёшься, сказанного сквозь зубы. Без вот этого вечного напряга: войдёт трезвый или нет, с цветами или с перегаром, один или с друзьями. Я клялась себе, что у меня не будет ни тарелок о стену, ни молчаливых трёхдневных обид, ни женщин где-то на стороне. И ты очень долго в эту картинку вписывался. Спокойный. Надежный. Взрослый. Не пьющий, не орущий, не валяющийся на диване. Ты был… – я криво усмехаюсь, – моим персональным героем. Реально. Всем говорила: «у меня муж офицер» – и гордилась этим до смешного. Как дурочка.

Гордей хмурится, переводит взгляд на окно, но всё равно не перебивает.

– Я ребёнка от тебя хотела почти сразу, – выдыхаю, чувствуя, как щиплет глаза. – Не через десять лет брака, не когда-нибудь потом. Почти сразу. И да, – поднимаю взгляд на Гордея, – я знала про сердце. Я не идиотка и не инфантильная принцесса из сказки. Я слышала этот диагноз не один раз. Я с ним жила всю жизнь. И ни раз сидела напротив кардиолога, пока он говорил: «Беременность – это серьёзная нагрузка. Нежелательно. Очень нежелательно». Я кивала, приходила домой, открывала интернет, читала эти дурацкие медицинские статьи, закрывала ноутбук и плакала в подушку. Потому что желание… оно не выключается от того, что врач сказал лучше не надо.

Замолкаю на мгновение, чтобы перевести дух и продолжаю:

– Всё равно хотела семью с тобой, – повторяю уже тише. – Чтобы у нас был наш общий человек. Кто-то живой между нами, который останется и после нас. Чтобы я была не только женой офицера, но и матерью твоего ребёнка. Чтобы было не просто «ты и я», а «мы» в самом прямом смысле.

Опускаю взгляд на свои пальцы, которыми нервно тереблю край кофты.

– Я понимала, что риск. Понимала, что можно остаться в реанимации с кучей трубок. Понимала, что могу не вытянуть. И всё равно хотела. Не потому что глупая. Не потому что надо как у всех. А потому что ты был для меня тем самым мужчиной, с которым я была готова рискнуть. Хотела, чтобы после всех твоих командировок, после всей этой грязи и заданий, у тебя дома был не только борщ и чистые рубашки, но и маленький человек, который похож на тебя и которого ты называешь по имени, с любовью...

Ком подступает к горлу так резко, что приходится замолчать и просто пару раз сглотнуть, чтобы голос не сорвался.

– Когда я забеременела, – наконец говорю, глядя ему прямо в глаза, – я… я боялась тебе говорить. Потому что заранее почти знала, какой будет твоя реакция. И всё равно, как последняя дура, надеялась... Где-то глубоко внутри меня жила надежда, что вот сейчас я покажу, и что-то в тебе щёлкнет. Ты обрадуешься. Не вслух, не с криками «ура», но хотя бы… потеплеешь. Хотя бы на секунду. Откуда-то во мне жила эта идиотская надежда, что в глубине души ты хочешь того же. Что я не одна в этом желании.

Гордей не отводит взгляда, молча слушает.

– Я показала тебе тест, помнишь? – спрашиваю, хотя по тому, как темнеют у него глаза, понимаю, что помнит до подробностей. – Меня так трясло от страха и волнения, что полоски расплывались перед глазами. А ты… молчал. Долго. Очень долго.

Делаю вдох, выдыхаю медленнее.

– А потом твоя реакция… – горько усмехаюсь. – Это не та реакция, о которой мечтает женщина, когда говорит мужчине: «у нас будет ребёнок». Ты был злой. Реально злой. Не испуганный за меня, а именно взбешённый самим фактом. Будто я тебе подложила огромную свинью, подвела, подставила. Будто это не наш общий ребёнок, а какая-то моя личная выходка, которой я испортила тебе всю твою дальнейшую жизнь.

Не в силах больше смотреть в эти жестокие глаза,