Читать книгу - "Отчим - Mariya Velvet"

— Значит так, Аня. Сейчас сустав будет восстанавливаться. Какое-то время подержится отек, колено будет плохо сгибаться. Постепенно пройдет, фиксатор можно будет не носить. Ногу в школу я тебе буду заклеивать специальным пластырем — тейпом, чтобы мениск не вылетел опять и не заблокировал тебе колено. Возможно, через месяц уже ничего не будет беспокоить. Но если подобная ситуация будет повторяться, мениск придется зашивать, уже планово. От физкультуры освобождение минимум на месяц.

Когда Платон понес ее к машине, лицо Анны прижалось к куртке, пропахшей больницей и его туалетной водой. Ее щека уловила ритм его сердца сквозь ткань — учащенный, как после пробежки. Ладонь, поддерживавшая ее под коленями, слегка дрогнула, когда Анна невольно вдохнула аромат его кожи.

А по пути он несколько раз поцеловал ее в макушку, и Анне стало так тепло и спокойно. Она этого от него и ждала. Его губы задержались на секунду дольше необходимого, и волна мурашек пробежала по ее спине. Платон почувствовал, как пальцы девушки вцепились в воротник его куртки, но сделал вид, что не заметил. Только глубже втянул воздух, наполненный запахом ее волос.

Столь же нежно он усадил ее на заднее сиденье машины. Его ладони скользнули по ее бедрам, выравнивая положение, и Анна резко вдохнула — не от боли. Взгляд Платона упал на воротник рубашки-поло. Он быстро отвел глаза, поправляя подушку под ее спиной. Ехать должно быть удобно.

— Ты горячая, — голос сорвался на шепот. Температура растет из-за вмешательства в сустав… — Он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, позволив прикосновению затянуться. Щеки у девушки уже малиновые. — Выпишу антибиотики.

Дома Платон осторожно донес ее до кровати. Его пальцы впились в ее тело чуть сильнее, когда она обвила его шею, сбив прядь волос с виска мужчины. Прохладная простыня оказалась обжигающе контрастной после тепла его рук.

— Намучилась, отдыхай, — он наклонился, поправляя подушку, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. В комнате повисло молчание, густое, как мед. Анна приподняла подбородок, непроизвольно. Платон резко выпрямился, сглатывая ком в горле. — Приеду вечером, куплю все, что нужно. Лекарства надо начинать пить сегодня.

Спускаясь по лестнице, он сжал перила до побеления костяшек. Воспоминание о том, как ее грудь прижималась к его груди при каждом шаге, смешалось с кисловатым привкусом вины и стыда. «Профессионализм», — мысленно прорычал он себе, садясь в машину. Но образ ее полуприкрытых век, дрожавших ресниц преследовал его весь путь в клинику.

А Анна, уткнувшись лицом в подушку, все еще чувствовала на запястье след от его пальцев — жгучий, как отпечаток раскаленного металла.

Глава 2. Сомнамбула

Холодный ноябрь ворвался в поселок ледяным дыханием, заставляя стёкла второго этажа дрожать под напором ветра, что выл, словно потерянная душа. Дождь, колкий и беспощадный, стучал в окна, а Анна, прижавшись к подушке в теплой комнате, следила, как запотевшие стекла рисуют узоры её тревог. Нога, всё ещё ноющая после разрыва мениска, напоминала о неделе заточения — четыре стены, учебники, и сериалы. Ну еще Платон, человек, чьё присутствие заставляло её сердце биться хаотично.

Он всегда входил в комнату с осторожным стуком. Запах его одеколона, смесь хвойных и чего-то горького, мгновенно наполнял пространство. Она потом еще час с удовольствием ощущала этот запах в комнате.

— Сегодня инъекция в сустав, поедем к нам в клинику — голос Платона, обычно твёрдый, но заботливый, дрогнул, будто лёд, треснувший под тяжестью невысказанного.

В частном травмпункте, под холодным светом ламп, его пальцы неизменно осторожно касались её колена, и она замерла. Боль от укола смешалась с жаром, побежавшим по венам. Он отвернулся, но она успела заметить, как сжались его челюсти, как напряглись вены на руке — будто он сражался с невидимым врагом.

В кабинете, заполняя справку, Платон нарочито громко шутил о школе, о пропущенных уроках. Его смех звучал фальшиво, как треснувший колокольчик.

— «Гольдман», — прочитала Анна, глядя, как его рука выводит фамилию. Их общую фамилию. Ту, что связала их невидимой нитью, которую теперь тянуло то ли к родству, то ли к пропасти? Не будь они родственниками, а, скажем, соседями, все было бы проще?

— Театр абсурда, — проворчал он, отбрасывая ручку. Но в его взгляде, скользнувшем по её губам, читалось иное: неловкость, запрет, сожаление.

Анне все хотелось возразить ему, высказать. Она ненавидела эти намёки: как его рука задерживалась на её плече на секунду дольше, как он избегал её глаз, будто в них горел огонь, способный спалить все границы. А он… Он твердил себе, что это защита. Опекунство. Ничего больше. Но почему тогда её смех, звонкий и нервный, заставлял его забыть, как дышать?

* * *

— Аня, ты понимаешь, что здесь не субтропики? — голос Платона, обычно сдержанный, прозвучал резко. Он стоял в дверях кухни, за спиной — ноябрьский холод, в руке — листы с документами. Анна, опираясь на больную ногу лишь номинально, медленно повернулась к нему. Тончайшие бежевые колготки обтягивали её ноги, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию.

Лена, уткнувшись в чашку с кофе, замерла. Пар от напитка вился ей в лицо, но она не моргнула, наблюдая, как Платон шагает к Анне. Его пальцы сжали край её пиджака.

— Здесь не Турция, не средиземноморье, — он говорил сквозь зубы, но в его глазах, темных и беспокойных, плескалось что-то иное. — Замерзнешь, простудишься…

— Это — мое дело, и моя зона ответственности, как взрослого самостоятельного человека, — хмуро сказала Аня.

— Это твоя зона ответственности, когда ты одета по сезону. Если я вижу, что взрослый самостоятельный человек совершает необдуманные поступки и легкомысленно относится к своему здоровью — мое дело подсказать. Где наколенник? — возмутился Платон.

— Он со школьным платьем смотрится… ужасно., — вздохнула Анна.

— Сними, пожалуйста, эти колготки, я наклею тебе эластичный тейп, а потом ты наденешь что-то поплотнее. Взрослые, ответственные люди заботятся о своем здоровье. Никто тонкий капрон в ноябре, в непогоду уже не носит!

— А Лена, — удивилась Аня, кивнув на подругу отчима.

— Лена, ты какие колготки носишь? — спросил Платон.

Женщина была уязвлена тем, что он не помнил и даже не скрывал это.

— Тоже тоненькие, — коварно кивнула Лена.

— Пора уже всем, кто следит за своим здоровьем, носить что-то поплотнее. — Платон спокойно задрал брючину — вот, у меня утепленные джинсы.

Далее Лена, уже довольно сердитая, смотрела, как Платон учит Аню тейпировать колено.

— Вот, смотри, это не обычный лейкопластырь, — Платон протянул рулон тейпа, его пальцы слегка дрогнули, когда Анна