Читать книгу - "Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду - Маккензи Рид"

Души не обращают внимания на мои движения, но остальные — некоторые из которых выглядят пугающе по-человечески — провожают меня испуганными или раздраженными взглядами.

Когда чья-то рука снова обвивается вокруг моего запястья, на этот раз я к этому готова. Я выдергиваю руку из хватки, но женщина успевает подняться и заступает мне дорогу с такой скоростью, что от последних сомнений в её нечеловеческой сущности не остается и следа.

— Передумала насчет моей сделки, горемыка? — умоляюще шепчет она. Я отшатываюсь, пытаясь разорвать путы ее певучего, манящего голоса. Её лицо уже начинает меняться, приобретая зловеще знакомые черты. — Готова поддаться и получить жизнь, свободную от боли и страданий?

— Короткую жизнь, — поправляю я её, мне жизненно необходимо произнести это вслух. Слишком легко поддаться ее мелодичным речам, стирающим грань между вымыслом и реальностью. Люк на этот раз меня не спасет. Может, он уже мертв — сброшен с хвоста поезда и лежит на рельсах в луже крови.

Эта мысль отрезвляет и служит отличным напоминанием: спасать себя придется самой.

— Оставь меня в покое, — рычу я. Злись. Держаться за что-то живое, пусть даже за худшую часть себя — сейчас это вопрос жизни и смерти.

— Я же делаю тебе одолжение, — мурлычет она. Её палец тянется к моему лицу. Я резко отдергиваю голову, вспоминая, как в прошлый раз потеряла всякий контроль, стоило ей коснуться моей руки. Любая её магия ощущается как прилив, утягивающий в открытое море. Я сжимаю руки в кулаки по бокам, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть ясность рассудка.

— Говорят, за твои одолжения приходится слишком дорого платить.

Сочувственная улыбка на ее лице не исчезает, но глаза каменеют, сменяя цвет с карего на угольно-черный.

— Тот мужчина, что был с тобой. Он убедил тебя, будто я лгу, верно? Уверяю тебя, лжец здесь он, и остерегаться нужно его. Прямо как твою боль, я вижу его боль. И это боль человека, скрывающего нечто катастрофическое.

Ее слова выбивают почву из-под ног. Я ничего не знаю о Люке, и всё это время утешала себя тем, что не позволяю ему узнать слишком много обо мне. Я думала, что защищаюсь, но, возможно, только калечу себя.

— Если ты не дашь мне пройти, мне придется тебя зарезать, — предупреждаю я, нащупывая рукоять кинжала, закрепленного на бедре.

Она снова тянется к моему лицу.

— Я твоя подруга, горемыка. Не враг…

Когда теплые кончики ее пальцев касаются моего подбородка, я выхватываю клинок и вонзаю его ей прямо в живот. Она шумно выдыхает, широко распахнув глаза. Я тоже замираю. Мне еще никогда не доводилось никого убивать. Я ожидала большего сопротивления, большего времени на раздумья. Но кинжал входит по самую рукоять, и воздух наполняется мерзким, слишком близким к хлюпанью звуком.

— К сожалению, — произношу я, проворачивая лезвие, — мне приходится считать здесь каждого врагом.

Я выдергиваю клинок и отступаю назад, пока по ее телу стремительно ползут черно-фиолетовые тени, оплетая фигуру со всех сторон. Непоглощенным остается только лицо. Лицо моей мамы. Мое собственное. Но и оно начинает искажаться. Её глаза вспыхивают чистейшей, первобытной ненавистью, снова становясь абсолютно черными.

— Ты сдохнешь здесь, смертная! — верещит она, и её голос звучит слишком громко для тесной консервной банки вагона. — Запомни! Мои! Слова!

Конец фразы тонет в шипении кипящего пара, по мере того как тени затягивают ее открытый рот. А затем, точно так же, как с Белиаром в моей квартире, она исчезает. На ее месте остаются лишь клубы рассеивающегося дыма.

Меня бьет крупной дрожью, я хватаюсь за спинку ближайшего сиденья, чтобы ноги окончательно не подогнулись. Я только что убила человека. Точнее, демона — очевидно, демона, — но это ни капли не уменьшает моего ужаса. Равно как и отвращения к самой себе от осознания того, что я не чувствую ни капли раскаяния. Ни сожалений, ни угрызений совести, ни страха. Ничего подобного. Мне даже хорошо.

Что там говорил Люк насчет пребывания здесь? Чем дольше мы остаемся, тем сильнее наше существо адаптируется. Это и есть адаптация? Потеря человечности по кусочку? Или я просто радуюсь, что осталась жива? Пытаюсь убедить себя, что поступила правильно?

— О дьявол… она убила Мелинду.

Я оборачиваюсь, чтобы оглядеть пассажиров, моргающих в ответ. Пассажиров, которые совершенно очевидно не являются смертными. И душами — тоже. Эти пассажиры всех мыслимых форм, размеров и цветов кожи, включая оттенки васильково-синего, травяного-зеленого и кирпично-красного. У некоторых есть рога, а у других — заостренные зубы, как у Фланелевого и Джинсового. Несколько пар глаз смотрят на меня с жутковатым человеческим выражением, в то время как остальные настолько чужды, что я даже не могу угадать, на что они похожи.

Слово «демон» не подходит для описания всех, кто смотрит на меня в ответ, хотя я уверена, что некоторые из них — именно демоны. Это монстры. Те самые, которых дети боятся обнаружить под своими кроватями. Те самые, про которые снимают малобюджетные фильмы ужасов. Те самые, которых просто не должно существовать в реальности.

— И Мелинда сказала… смертная? — раздается второй голос с оттенком того, что я могу определить только как чистый восторг. Я лихорадочно шарю глазами по лицам, пока не натыкаюсь на одно из зеленокожих существ. У него большой искривленный нос и огромные уши, заостряющиеся к затылку. Он огромен, и его расплывающаяся ухмылка обнажает полный рот кривых желтых зубов.

— Что ты делаешь в этом поезде?

Его вопрос сопровождается таким злорадством, от которого мне становится еще более не по себе, когда черный язык выскакивает наружу и облизывает его губы. Здесь что, в аду каждый — каннибал?

Гудок поезда раздается так, будто дает на этот вопрос оглушительное «да».

— У меня есть билет. — Я хлопаю себя по карманам. Я понятия не имею, где вообще билет. Он пропал. — Но вообще-то я как раз выхожу. Это моя остановка.

Я срываюсь с места, мчась по проходу и бросаясь к двери в конце вагона. За мной несется целая толпа, топот шагов наполняет пространство, когда я врываюсь в вагон, где мы сидели с Люком. Здесь тише, полно душ, которые все еще шепчут свои молитвы. Никаких монстров, но это не останавливает тех, кто сидит у меня на хвосте. Я успеваю преодолеть лишь половину пути к нашему ряду, когда сзади распахивается дверь и какофония голосов нарушает тишину.

— Держите ее!

Они громыхают следом, но их задерживают толкотня и давка в узком проходе. Я наконец добираюсь до нашего ряда как раз в тот момент, когда поезд снова подает свисток. Выдернув