Читать книгу - "Святилище - Клэр Кент"

нее вес. Встаю без особой боли. Ходить по-прежнему трудно, но не невозможно.

На улице потеплело, но не настолько, чтобы снег хорошо таял, и ветер по-прежнему очень сильный. Утром мы с Эйданом пришли к единому мнению, что выбраться из этой церкви сегодня все равно невозможно.

Мы все еще застряли, и я даже не слишком возражаю против этого факта.

Утро проходит почти так же, как и предыдущие. В ближайшие несколько дней у нас все в порядке с едой, но потом мы начнем голодать. В полдень я беспокоюсь, что от меня начинает пахнуть, поэтому спрашиваю, не мог бы Эйдан принести немного снега в тазик и дать ему растаять, чтобы я могла привести себя в порядок, не тратя нашу питьевую воду.

Он соглашается, что это хорошая идея, хотя и спрашивает, не является ли это косвенным намеком на то, что это от него воняет.

От него действительно довольно сильно пахнет, но меня это не сильно беспокоит.

Забавно, как быстро ко всему привыкаешь. В старом свете запах тела был бы неприятен, но сейчас это просто факт существования. Каждый человек в той или иной степени пахнет, если только он не принял ванну с мылом буквально только что. Нос адаптируется. И это заметно только в том случае, если кто-то пахнет намного сильнее, чем все остальные.

Я уже привыкла к запаху Эйдана. Это знакомо. Естественно. Иногда у меня внутри все сжимается от странного чувства собственничества.

Я никогда раньше не испытывала ничего подобного к мужчине. Ни разу в жизни.

Мы принимаем импровизированную ванну и одеваемся. Я расчесываю волосы.

Пока я причесываюсь, Эйдан бродит по периметру церкви, возможно, что-то проверяет, а может, просто разминает ноги. Он там задерживается дольше, чем я ожидала, так что в конце концов я откладываю расческу и хромаю к наружной двери, чтобы высунуть голову и посмотреть.

Он в поле зрения, стоит в нескольких метрах от меня и смотрит на заснеженные горы. Он расчистил тропинку, пройдя по ней несколько раз и утоптав снег.

— Все в порядке? — спрашиваю я его.

Он заметно вздрагивает от удивления, но оборачивается с непринужденной улыбкой.

— Да. Все в порядке. Просто вышел подышать свежим воздухом. Ты в порядке?

— Я в норме, — я хмуро смотрю на него. Не знаю, почему, но я могла бы поклясться, что он сейчас был мрачен. Как будто его что-то беспокоило.

И я хочу знать, что именно.

Однако, если я потребую ответа, это ни к чему не приведет. Возможно, он самый замкнутый человек из всех, кого я когда-либо встречала. Поэтому я воздерживаюсь от дальнейших вопросов и возвращаюсь внутрь. Он следует за мной, стряхивая снег с ботинок, а затем снимает их, прежде чем войти в святилище, где мы разложили наши вещи.

Он наклоняется и поднимает мою расческу, которую я оставила на полу, и аккуратно кладет ее рядом с моим рюкзаком.

По этому легкому жесту я понимаю, что он делает это постоянно. Он аккуратен по натуре, инстинктивно наводит порядок и собирает разбросанные вещи, не придавая этому особого значения и даже не привлекая к этому внимания.

Дел всегда была такой. Ей нравится, чтобы все было на своих местах, и она всегда наводит порядок в своем окружении. Она содержит коттедж в идеальном порядке и иногда расстраивается, если я отвлекаюсь и забываю убрать свои вещи.

Я не так сильно забочусь о том, чтобы все было в идеальном порядке, но я ценю, что у меня есть хорошее, чистое жилье, поэтому я стараюсь не допускать чрезмерного бардака.

Эйдану, очевидно, тоже нравится, когда вещи находятся на своих местах. Оглядываясь назад, я понимаю, как хорошо он организовал даже нашу минимальную обстановку и как все время поддерживал порядок.

Глупое желание заставляет меня взять расческу, несколько раз провести ею по распущенным волосам, а затем положить ее обратно на пол, где я оставила ее раньше.

Я ничего не говорю и не заостряю на этом внимание. Я встаю, чтобы поворошить угли в печи. Поскольку сейчас уже не так холодно, мы не так усердно поддерживаем пламя.

Через несколько минут Эйдан берет расческу и кладет ее на место.

Я хихикаю про себя. Затем возвращаюсь к себе в постель и заплетаю волосы в две французские косички, которые обычно ношу. Затем кладу расческу обратно на пол.

Быстро придумывая предлог, чтобы уйти, я упоминаю, что собираюсь поискать в подсобке что-нибудь почитать, чтобы скоротать время.

— Библия. Гимны. Или литургия. Выбор за тобой.

— Хм. Ну, я все равно поищу.

— Дерзай.

Ситуация с книгами обстоит именно так, как предупреждал Эйдан. Я беру с полки Библию, потому что это самый интересный из доступных вариантов.

Когда я возвращаюсь, расческа снова лежит рядом с моим рюкзаком.

Я изо всех сил прикусываю язык, чтобы Эйдан не догадался, что я втайне покатываюсь со смеху. Я сажусь и перелистываю страницы Библии. Я помню много библейских историй, которые слышала в церкви в детстве, но не знаю, как найти какую-либо из них в море слов.

Я осторожно протягиваю руку, беру расческу и кладу ее обратно на пол.

Затем я перевожу взгляд на Эйдана и понимаю, что он наблюдает за мной.

Его глаза сужаются.

Я начинаю хихикать.

— Я все думал, не нарочно ли ты это делаешь, — говорит он.

— Я ничего такого не делала.

— Ну-ну.

— Почему ты такого мнения обо мне?

Он полулежал на подушках, но теперь встает. Наклоняется, чтобы взять расческу.

— Ей здесь не место.

— Это моя расческа. Само собой, я сама решаю, где ей быть.

— Пол является общественной собственностью. Личным вещам здесь не место.

Мои попытки сдержать смех бесполезны. Смех продолжает вырываться наружу, когда я встаю, чтобы взять расческу.

Он поднимает руку с расческой, чтобы я не могла до нее дотянуться.

— Эй, это мое, — я снова хватаюсь за нее.

Он уклоняется от меня и направляется к моему рюкзаку, чтобы вернуть расческу на избранное им место.

Я преграждаю ему путь.

— Брианна, — его глаза смеются, но остальная часть его лица выражает неодобрение. — Расческа отправляется туда.

— Я сама решаю, куда класть расческу, — я снова пытаюсь схватить ее в быстром выпаде, но он в последний момент отдергивает руку, отчего я чуть не спотыкаюсь.

Другой рукой он подхватывает меня за талию, не дав упасть. Затем он не отпускает меня, не давая мне дотянуться до расчески.

— Ах ты, большой задира, — взрываюсь я, все еще беспомощно хохоча и также пытаясь ускользнуть, чтобы забрать расческу. — Твои длинные руки