Читать книгу - "Пешка и марионетка - Бренди Элис Секер"

Я собираюсь с мыслями. Что я чувствую?

Крест сам по себе — ничего. Но все четыре предмета… Внутри что-то шевелится, трепещет, щекочет под грудью. Лёгкость, как солнечные лучи после дождя. Но затем — без малейшего предупреждения — печаль. Печаль в самой тяжёлой форме, будто эти деревянные фигурки открутили крышку бутылки с депрессией в моей душе. Мне хочется швырнуть их обратно в мешок. Больше не хочу на них смотреть.

— Скайленна?

— Мне нехорошо, Дессин. — Я кладу палки на землю. В животе переворачивается ведро тошноты. Хочу домой. Не могу блевать при нём. Мне нужна уборная.

— Доиграй, — приказывает он.

В груди вспыхивает ярость, сдерживая подступающую желчь.

— Нет, — цежу я сквозь зубы. — Я хочу уйти.

— Скажи, что ты чувствуешь! — требует он, грудь вздымается.

— Нет! — Мы оба на ногах. — Всё! — Я бью ладонями по его груди, даже не задумываясь, кого толкаю. Его челюсть напрягается, выдаётся вперёд.

— Говори! — Он повышает голос, но сила в его тоне не пугает меня. Она зажигает во мне борьбу. — Сейчас, Скайленна!

Но я не могу сказать. Хочу перестать думать о том, что только что ощутила. Хочу, чтобы это исчезло. Спрятать в кожаную сумку и вернуть на место. Ненавижу это! Меня тошнит. Дайте прилечь.

— Выпусти меня! — Я снова замахиваюсь, чтобы толкнуть его, но его руки перехватывают мои в воздухе — так же, как он сделал с Мартином, сжимая с дьявольской силой. Неестественная мощь исходит от его мускулов.

Воздух вырывается из лёгких. Борьба покидает мои конечности.

— Боль, — шепчу я. — Сердечную боль.

То же безымянное чувство, что терзало меня, когда я переехала к Скарлетт. Я горевала целый год. Угасала, сжимаясь до крошки. Я почти забыла, что это тогда со мной сделало.

Он прижимает мои связанные запястья к своей груди, выдыхает в унисон со мной.

— Теперь мы можем идти, — говорит он.

22

Нить и Пешки

Скарлетт забрали из дома, когда ей было семь лет.

Пять дней её удерживал мужчина, от которого пахло табаком, а на ногах гнила плоть. Он жил один в крошечной хижине на краю Вешайской долины, пряча маленькую Скарлетт в платяном шкафу, трогая её там, где не должен был, и заставляя прикасаться к себе. Это продолжалось пять дней, пока наша мать не забрала её домой.

Но часть Скарлетт верила, что это вообще не было похищением. Что наша мать получила выгоду от этой «поездки».

Когда меня вернули в реальность из нашего подземного убежища, перепуганные люди вокруг твердили слово «похищение». Но они не понимали. Они думали, что знают, кем была Скарлетт, но никогда не узнали бы, что её версия этого слова делала мою похожей на отпуск. Меня не похищали. Если честно, я бы пошла добровольно.

Аурик шатается по кухне, дезориентированный, ищет бутылку. Он уже слышал о том, что случилось сегодня в лечебнице. Встретил меня у экипажа на гравийной дороге, обнял, бормоча извинения. Я сказала ему, сказала всем — со мной всё в порядке.

— Этот пациент… трогал тебя иным образом? — требовательно спросил он, будто «иное» было хуже физического вреда.

Но теперь, когда я убедила его, что со мной всё хорошо — даже лучше чем хорошо — могу признаться только себе: я заряжена. Горю нетерпением перед новой встречей с Дессином. А Аурик может успокаивать душу веществами, в которых я участвовать не хочу.

Хотя кое-что приятное сегодня всё же случилось. Ломтик персикового пирога и стакан холодного молока. Да и Аурик разрешил мне пропустить мои кукольные процедуры. Яркая картинка: я скидываю форму и ныряю в пушистую, белую, перьевую кровать — вишенка на этом тёплом пироге.

Но сегодня Аурик — как тень от низко нависшего дерева. С каждым сладким кусочком, который я отправляю в рот, наслаждаясь липким послевкусием, он нависает надо мной, как мстительный призрак. Он агрессивно глотает коричневую жидкость, не сводя с меня горящих глаз.

— Он тебя изнасиловал? — брызги слюны падают на стол.

Я роняю вилку. И челюсть.

— Нет, — бормочу я.

Он фыркает, делает ещё глоток из дорогой хрустальной бутылки и садится рядом. Я вздыхаю с облегчением: он больше не стоит у меня за спиной.

— Рыжую насиловали. Однажды.

— Кого? — переспрашиваю я.

— Мою невесту. — Он проводит влажной рукой по своим чёрным волосам.

— Невесту?.. — Но он же говорил, что она мертва.

— Бывшую, — резко поправляет он, зажмуриваясь. — Я звал её Рыжей.

Этот день никогда не кончится. Я отправляю в рот последний кусочек пирога — похоже, вечер скоро испортится.

— Её изнасиловал мой отец.

Что? Хорошее решение доесть пирог. Кладу вилку. Теперь я вся — внимание.

Он расстёгивает рубашку до середины груди.

— Мой отец был холодным человеком с огромным эго и железной хваткой. — Ещё глоток. — Глаза как у змеи, а женщин он держал за марионеток. Но главным его оружием были слова. Одной фразой он мог обнажить самые глубокие страхи человека.

Он на секунду смотрит на мою тарелку с недоеденным пирогом, затем проводит пальцем по горлышку бутылки.

— Меня он никогда не трогал. Слишком горд, чтобы причинять вред своей плоти и крови. Но в ночь, когда я сделал Рыжей предложение, он прижал её и вошёл в неё.

Я прикрываю рот ладонью. Не верю, что он рассказывает мне это.

— Она сказала мне сразу после. Никогда не хранила от меня секретов. Мы делились всем, — резко добавляет он, снова глядя на меня.

— Аурик…

Он поднимает руку, останавливая меня.

— Поэтому мне так тяжело, когда ты оставляешь меня в неведении. Ты приходишь домой, делишь со мной ужин — и избегаешь вопросов о лечебнице. — Он наклоняется ближе, и воздух вокруг пропитывается бурбоном. — Ты мой друг. Друзья не закрываются друг от друга.

Я откидываюсь на спинку стула, и холодные пальцы страха впиваются в плечи, пригвождая к месту. Нет. Не заставляй меня уходить.

— Ты прав… Прости. Ты был так добр ко мне — несправедливо скрывать всё. Просто… Увиденные мной пытки преследуют меня. Я не хотела, чтобы мой друг тоже нёс этот груз.

И в этот вечер я доедаю десерт и рассказываю ему о лечебнице. О жестокостях, «лечении», крови, пациентах, их историях. Мы сидим на моей белой пушистой кровати, и он слушает. Я говорю о своих планах, о том, что рассказывала Скарлетт. Рисую яркие портреты Чекисса и Найлза. И после всего этого я чувствую себя невесомой, будто вот-вую взлечу к потолку и меня унесёт ветром — потому что больше ничто не