Читать книгу - "Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух"

нас протестуют по-своему. В Деръа один человек, Гиат Матар, раздает розы солдатам армии. Он борется с оружием с помощью цветов. И я знаю, что в глубине души они видят в этом угрозу. Любая форма протеста, мирная или нет, представляет собой угрозу диктатуре. Поэтому для них не имеет значения, записываю я или нет. Я живу в месте, которое защищает Свободная Сирийская Армия. Мы все находимся в одинаковой опасности, потому что мы все находимся в Старом Хомсе. Я соучастник просто потому, что существую здесь. Если я в любом случае виновен, то могу протестовать, — он смотрит на мои руки, и я снова прикрываю их рукавами. Он слишком далеко, чтобы я могла прочитать вспышку эмоций, горящую в его глазах. Но это похоже на боль.

Во рту у меня пересохло, и я смотрю на него. Не верю, что он настолько безразличен к угрозе ареста. Мой взгляд скользит в сторону, к дверному проему спальни, и я вижу глаза Юсуфа, выглядывающие из-под его спутанных волос. Он тринадцатилетний мальчик; он должен быть на грани того, чтобы оставить позади невинное чудо, которым он наслаждался в детстве, когда юность формирует его разум и разминает конечности. Но я этого в нем не вижу. Вижу испуганного мальчика, превращающегося в ребенка. Отчаявшись вернуться в безопасное время. Тогда, когда его родители были живы, и его больше всего беспокоило, позволят ли ему посмотреть лишний час мультфильмы. Его глаза огромные и полные слез. Он полностью понимает выбор, который делает его брат. И последствия.

Вижу в нем Лейлу. Я вижу ее страх каждый раз, когда уклоняюсь от темы побега.

О Боже. О Боже! Если со мной что-нибудь случится, она будет разбита. Ей придется хуже, чем если бы она умерла.

Мои руки дрожат, и я закрываю лицо, приказывая себе сделать глубокий вдох. Я так ей говорю? Настолько упрямая, что не вижу, как мои действия разрушают окружающих? Какими бы благородными они ни были, это не уменьшает их разрушений.

Я должна уехать. Должна забрать Лейлу и уехать, иначе она этого не переживет. Не беременность, а меня. Она не переживет моей смерти. А я не переживу ее.

Если бы Лейла умерла, мой последний член семьи — моя сестра, — я бы стала оболочкой человека. В октябре мы подошли слишком близко. Что бы я делала, если бы ее не стало? Тихий смешок Хауфа привлекает мой взгляд к нему, и он качает головой, юмористически улыбаясь.

— Теперь ты видишь, — говорит он.

Стучу кулаком по лбу, проклиная себя за глупость и наивность. Хауф был прав. Какую цену я бы не заплатила за безопасность Лейлы?

Я должна уйти.

Это решение вызывает боль в моем сердце, а уголки глаз горят слезами, которые отказываются капать. Как я этого не увидела? Я снова поднимаю глаза и вижу Хауфа, стоящего позади Кенана, прислоненного к стене, с довольной ухмылкой.

Он подмигивает.

— Теперь остается только пресмыкаться перед Амом.

У меня кружится голова.

Он выпрямляется, отряхивая блестящий пиджак.

— И, верный своему слову, сейчас я оставлю тебя в покое. Но увидимся позже.

Когда я моргаю, его уже нет.

Мой взгляд падает, и Кенан неуверенно смотрит на меня, крутя пальцами.

— Э-э, Салама, — говорит он, относясь к каждому слову так, словно это изящная ваза, которую он держит в руках. — Все в порядке?

Я завожусь. Не из-за слов, а из-за его тона.

— Да, — отвечаю я слишком быстро. — А что?

Он чешет затылок.

— Я не знаю. Ты смотрела сквозь меня, как будто там стоял сам дьявол, а я слишком напуган, чтобы обернуться и проверить себя.

Его голос звучит легко, губы превратились в неуверенную шутливую улыбку.

Я улыбаюсь в ответ, но это кажется вынужденным.

— У меня все отлично спасибо.

Это лучшее, как я могу это сказать.

Замешательство Кенана утихает, и я понимаю, что, должно быть, какое-то время я молчала. И моя улыбка сразу после такого долгого молчания, должно быть, просто нервирует.

Я прочищаю горло.

— Хотя я с тобой не согласна. С тем, чтобы остаться здесь.

Он на секунду рассматривает меня, прежде чем сказать:

— Разве ты не фармацевт в больнице, перевязывающий раненых протестующих?

— Это ни с чем не связано. Я выполняю клятву Гиппократа. Ты подвергаешь себя и своих братьев и сестер перекрестному огню.

Он пожимает плечами.

— Думаю, я так сильно люблю Сирию, что последствия не имеют значения.

Внутри меня что-то щелкает.

— И, говоря тебе уехать, я сама не уезжаю?

Он становится встревоженным.

— Нет! Нет, я совсем не это имел в виду! Я… Салама, это мой дом. За всю свою жизнь — все мои девятнадцать лет — я не знал никого другого. Уходя, я бы вырвал себе сердце. Эта земля — это я, и я — это она. Моя история, мои предки, моя семья. Мы все здесь.

Его яростная решимость напоминает мне Хамзу и энергичные речи, которые он произносил, когда возвращался с протестов вместе с Бабой. Ему бы определенно понравился Кенан. От этой мысли мой желудок сжимается.

Я качаю головой, сосредотачиваясь на обещании, которое дала Хамзе. Сосредотачиваюсь на счастье Лейлы, когда я говорю ей, что был неправа, и мне очень жаль. Что я спасу ее и себя. Хотя я знаю, что Кенан прав.

Когда я уйду, это будет нелегко. Это разорвет мое сердце на куски, и все осколки будут разбросаны по берегу Сирии, а крики моего народа будут преследовать меня до самой смерти.

Глава 9

Я просыпаюсь с дрожью, мои руки взлетают к хиджабу. Он запутался и почти свалился ночью. Прижимаю руку к голове, пытаясь вспомнить, что происходит. Кенан разбудил меня на молитву Фаджр, и я тут же заснула вновь.

— Ох, — стону я, потирая лоб и быстро поправляя хиджаб.

Я замечаю, как маленькое тело Ламы шевелится рядом со мной. Торопливо подползаю к ней и с облегчением вздыхаю, когда касаюсь ее щек. Ее уже не так лихорадит. Кенан выходит из кухни с двумя кружками горячего чая и протягивает одну мне. Его волосы взъерошены и торчат во все стороны после сна. Вид розового румянца на щеках и его звездных глаз заставляет меня чувствовать себя взволнованно.

Боже мой, я провела здесь ночь. В его квартире.

— Доброе утро, — говорит он.

— Спасибо, — с благодарностью принимаю чай. — С Ламой все в порядке, alhamdulillah.

Он горячий, и я делаю глоток. Мятный чай. Ммм, Лейла любит мятный