Читать книгу - "Измена. Любовь, которой не было - Ася Исай"

Но оставаться здесь невозможно. Я просто не могу дышать. Мне нужен перерыв.

Вещи ложатся быстро: джинсы, свитера, белье, документы. Руки дрожат, но я собираю.

Дима возвращается домой, как раз когда я собираюсь уходить. Он удивленно смотрит на чемодан.

— Ну куда ты собралась? — говорит с лёгкой улыбкой, будто я шучу. — Никакой трагедии не случилось.

Никакой. Трагедии. Не случилось...

Глава 2

— Раз ты не понимаешь, что случилось, то всё ещё хуже, чем я могла подумать, — голос мой срывается, но я заставляю его звучать ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой, противной дрожью. Дима стоит в дверях кухни и просто пожимает плечами. Это движение такое привычное, такое будничное. Будто я говорю о разбитой чашке, а не обо всей нашей жизни. Его глаза остаются спокойными, почти скучающими. Он не злится. Не просит остаться. Просто стоит, как человек, который уже мысленно вернулся в свой эфир.

Я не жду ответа. Приложение такси открыто, машина уже в пути. Билет на электричку куплен ещё ночью

Такси приезжает через семь минут. Я выхожу, не оглядываясь.

Дима не идёт провожать, он занимается своими делами. Дверь за мной закрывается с привычным мягким щелчком.

В машине я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. За окном Москва плывёт серыми мокрыми пятнами: Садовое кольцо гудит, фары машин размазываются в каплях дождя золотыми и рубиновыми полосами. Небоскрёбы уходят вверх, тяжёлые, мокрые, подсвеченные холодным синим.

Город, который был моим, теперь кажется вмиг ополчился против.

В электричке пахнет мокрым картоном, растворимым кофе и пылью от старых сидений. Я сажусь у окна в почти пустом вагоне. Поезд набирает ход, колёса стучат ритмично, убаюкивающе. А я не могу сидеть спокойно.

Убегаю в тамбур подышать, прижавшись спиной к холодной металлической стене. Дверь в вагон закрыта, но сквозняк всё равно гуляет по ногам. Я рыдаю. Слёзы горячие, солёные, текут по щекам и капают на воротник куртки. Грудь сжимает так, что каждый вдох даётся с усилием.

Традиционные ценности, которые я всегда уважала, кричат внутри: «Семья превыше всего. Ты обещала после болезни. Ради детей, которых у вас так и не получилось. Ради того, чтобы не быть одной». А самоуважение отвечает: «Может вспомнишь и про свои чувства?»

Прижимаю ладонь к груди. Любовь к нему всё ещё здесь. Тёплая, привычная. ЕЕ невозможно вычеркнуть. Но она смешана с такой болью, что хочется вырвать её с корнем.

Стою в тамбуре так долго, пока ноги не начинают ныть. Возвращаюсь в вагон, сворачиваюсь на сиденье калачиком и закрываю глаза. Поезд несёт меня дальше от Москвы.

Дальше от всего, что я знала.

Станция «Лесная» встречает меня запахом мокрой хвои, сырой земли и дыма от чьих-то печей. Уже темнеет. Небо низкое и хмурое.

Я выхожу с чемоданом, колёсики гремят по деревянному перрону. Такси до домика — старый «уазик» с водителем, который молча жуёт семечки. Дорога разбитая, машина трясётся, и каждый толчок отдаётся в моей груди.

Домик который я арендовала ночью стоит на самом краю заповедного леса. Крыльцо скрипит под ногами.

Ветер приносит запах прелой листвы, хвои и чего-то дымного, далёкого. Лес шумит тихо, ветки трутся друг о друга.

— Что я здесь делаю, дура городская? — руками обнимаю себя за плечи. Куртка тонкая, апрельский вечер пробирает до костей.

Колодец во дворе — старый, со ржавой ручкой. Печка внутри, наверное, не лучше. Я пришла сюда искать тишину, а нашла только пустоту и страх.

Внутри дом пахнет сыростью и старым деревом... Половицы скрипят под ногами. Я включаю свет, но вместо помпезной хрустальной люстры, загорается тусклый светильник у стола. Тени ложатся длинные, жёлтые.

Печь стоит в углу с открытой дверцей. Действую наугад. Закладываю немного дров, чиркаю спичкой. Пламя вспыхивает ярко-оранжевым, но дым идёт обратно, густой, едкий. Я кашляю, кашляю так, что глаза слезятся, горло жжёт. Дым заполняет комнату серой пеленой, пахнет горелой смолой и старой золой. Я машу рукой, открываю окно. Холодный воздух врывается, но печь всё равно не разгорается как следует.

Сажусь прямо на пол, спиной к стене. Дерево холодное даже сквозь свитер. Набираю единственный номер, абонент которого меня поддерживал, несмотря ни на что, в этой жизни. Гудки длинные, протяжные.

— Алло, доченька? — голос мамин тёплый, но сразу встревоженный. — Что случилось? Ты где?

— Мам… я в деревне. Уехала от Димы, — пытаюсь говорить ровно, но голос ломается: — Вернись, доченька, — горько вздыхает. — Семья — это святое. Что бы ни было, надо прощать. Ты же знаешь, как это бывает. Вернись, пока не поздно.

Её слова ложатся на меня тяжёлым одеялом. Семья. «Не рушь то, что есть». Я кусаю губу, чтобы не заплакать снова. Внутри всё сжимается — та же борьба, что и в тамбуре поезда. Прощать? Остаться? Быть «хорошей женой», как меня учили?

— Нет, мам, — говорю тихо, но твёрдо. — Я не могу. Не сейчас.

Кладу трубку. Тишина в домике становится густой, почти осязаемой. Печь, наконец, начинает потрескивать по-настоящему. Запах дыма становится мягче. Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — чёрный лес, только силуэты деревьев и далёкий свет одного-единственного фонаря у соседнего дома.

Если даже мама говорит, что нужно вернуться. Может и правда стоит оставить гордость здесь, и вернуться к мужу?

Глава 3

Я могла бы пойти на станцию, пока не стемнело окончательно, и все еще ходят электрички. Могла бы. Но вместо этого кладу телефон на стол. Пальцы чуть дрожат. Не от холода, а от той внутренней борьбы, которая всё ещё кипит в груди. Говорю вслух, будто убеждаю саму себя, и голос мой звучит непривычно громко в этой тишине:

— Останусь. Хотя бы на ночь.

Слова отскакивают от стен и возвращаются эхом, слегка искажённые, как будто дом сам решает, соглашаться ли со мной или отговаривать. Половицы под ногами скрипят в ответ.

Оглядываюсь вокруг. Маленький, круглый столик на кухне стоит в центре, потёртый, с тёмными кругами от когда-то пролитого чая или кофе. Над ним низко висит лампа с абажуром. Свет от неё льётся тёплым, чуть желтоватым кругом, выхватывая из полумрака трещины на потолке и паутину в углу, которую никто не удосужился снять.

В спальне, за приоткрытой дверью, широкая кровать, застеленная покрывалом в мелкий цветочный узор.

Я не хочу раскладывать вещи из чемодана. Но руки сами тянутся, и вот уже джинсы висят на спинке стула, свитера и футболки находят своё место стопкой в комоде.

Разглаживаю складки на ткани и замечаю обручальное