Читать книгу - "Когда небо обращается в пепел - Нин Горман"

говоря, этот подонок заслуживает куда более сурового наказания.

– Тебе достаточно просто объяснить мне, Эш, чтобы я поняла.

– Объяснить что, Сибилл? Он ублюдок, и для меня этого достаточно.

– А для меня – нет. Между ним и Скай тысяча километров. Не тебе ее защищать, не тебе его наказывать. Я знаю Скай, вряд ли бы она захотела, чтобы ты за нее мстил.

Мой пропитанный алкоголем мозг уже с трудом воспринимает упреки Сибилл. Единственное, что он способен уловить, – озвученное ею расстояние между Скай и этой тварью. Потому что ровно столько же километров отделяет ее от меня.

– Если тебя поймают, если этот парень, сын сенатора, отправит тебя за решетку, что нам тогда делать? Зака больше нет. Ты хочешь, чтобы Элиас общался с тобой только во время свиданий в тюрьме?

Может, так для него будет лучше: станет видеть меня реже, потом вообще прекратит со мной общаться и наконец забудет, кто я такой…

От алкоголя мысли разбегаются, но одну мне удается ухватить, потому что в ней кроется истина: Элиасу только на пользу пойдет мое отсутствие в его жизни. Равно как и Сибилл.

– Эш, ты не можешь больше отгораживаться от меня молчанием, мы должны поговорить, прошу тебя…

Я чувствую, как вокруг сжимаются стены.

– Разве мы не разговариваем?

У Сибилл вырывается горький смешок.

– То есть я могу тебя еще кое о чем спросить?

– Как будто у меня есть выбор.

Она предпочитает пропустить мимо ушей дерзость, достойную бунтующего подростка, и спрашивает:

– Ты жалеешь о том, что переехал с нами в Нью-Йорк?

– Жалеть о решении можно, только если у тебя были варианты…

Сибилл медленно качает головой, ее глаза наполняются слезами. Теперь уже она хочет уйти. Я снова зашел слишком далеко.

– Подожди, Сиб, – прошу я, хватая ее за запястье, чтобы она осталась.

– Уж прости, что решила не бросать тебя там в таком состоянии, Эш!

– Извини, я не должен был такое говорить…

Я беру ее за руки и прижимаю к своей груди. Большими пальцами рисую круги на ее коже, отчаянно подыскивая правильные слова – и не осмеливаясь встретиться с ней взглядом. Что еще я могу сказать? Пообещать, что на этот раз изо всех сил постараюсь удержаться на краю?

Когда я наконец собираюсь с духом и смотрю на Сибилл, в ее лице – ни капли злости. Она плачет, и я спешу стереть слезы с ее щек.

– Прости меня, Сибилл.

Смотрю в ее глаза, и мне снова кажется, что в глубине ее зрачков я вижу Вселенную… Даже сегодня, после стольких лет, я не могу забыть нашу первую встречу под звездами. И мне до сих пор не дает покоя один вопрос.

Если бы тогда я не отошел в сторону ради Зака, он был бы жив?

– Флэшбек – Последний танец

Her body close to me

Can't look in her eyes

She's out of my league[18].

She's Like the Wind, Patrick Swayze

Из-за непрестанного пиканья приборов и запаха дезинфицирующего средства мне начинает казаться, что я дышу смертью, стоит мне переступить порог больницы.

По радио играет негромкая музыка. Бабушка никогда не была поклонницей телевизора. Я устраиваюсь в кресле возле ее кровати. Вид у бабушки умиротворенный, сонный. Каждый раз, когда я сюда прихожу, я стараюсь не обращать внимания на кислородные трубки, подведенные к ее носу. Во всяком случае, я не подаю вида, что меня это беспокоит.

И что я ужасно боюсь.

Боюсь остаться один, без бабушки.

Иногда она вообще не просыпается во время моих визитов, и у меня не хватает духу ее будить. Я сижу возле нее час или два, тихо согреваясь тем, что она рядом, вдыхая ее запах, слушая музыку по радио – и напоминая себе, что, быть может, завтра всего этого не будет.

Бабушка в больнице уже четыре месяца.

Сегодня один из тех дней, когда она не спит, во всяком случае, тело ее бодрствует, но разум, находящийся под действием стольких препаратов, постоянно куда-то уплывает. Я всякий раз не знаю, чего ждать от этих мгновений ясности, и, только когда понимаю, что бабушка меня узнала, холодный узел в животе чуть расслабляется.

– Эш, мальчик мой… как ты?

Едва она находит меня взглядом, как на ее губах появляется слабая улыбка. Я тоже стараюсь улыбнуться, встаю и подхожу к ней.

На этот раз она помнит, как меня зовут.

– Бабуль… У меня все хорошо.

Я не спрашиваю, как она. Больше не спрашиваю. Слишком боюсь, что растеряюсь, когда услышу честный ответ. Это нелепо, ведь достаточно взглянуть на нее, чтобы все понять…

– Я тебе кое-что принес.

Я достаю из школьной сумки плитку шоколада. Врачи бы такое не одобрили, но как им сказать, что на этой стадии нам уже наплевать на их рекомендации?

– Спасибо, хороший мой. Как тебе живется у Харрингтонов?

– Хорошо.

– Хорошо?

Я пожимаю плечами, но бабушка не сводит с меня пристального взгляда – ждет, что я расскажу поподробнее. Желудок снова скручивается в узел: ненавижу врать бабушке. Но как признаться, что я не могу смириться с тем, что она больна, – и чтó со мной делает страх ее потерять.

В тот вечер, когда бабушку увезла скорая, за мной все-таки пришла сотрудница социальной службы. Отца Зака она и слушать не захотела. Только через три невыносимо долгих недели я смог подать заявление о признании дееспособным, которое бабушка подписала, когда врачи решили, что она находится в достаточно здравом уме.

Теперь я живу с Заком, и, пожалуй, только это удерживает меня на краю пропасти. Бабушкин дом пришлось выставить на продажу, чтобы оплатить счета за лечение. Бабушка могла бы воспользоваться своими накоплениями, но она отказалась наотрез. «Эшли, я хочу, чтобы эти деньги ты потратил на образование», – объяснила она. Я тогда ничего ей не сказал, но потерять дом, в котором я вырос, было все равно что потерять последнюю точку опоры. Я замкнулся в себе. Отец моего лучшего друга заставляет меня тренироваться на бейсбольном поле в два раза усерднее, чтобы я хоть немного отвлекся от своих бед, а Зак… ну, это же Зак. Он рядом, как и всегда.

И сейчас, пока я навещаю бабушку, он ждет меня у больницы. Я знаю, что увижу его, если выгляну в окно: он будет сидеть на траве и, вне всяких сомнений, сочинять новую песню. Он тоже в некотором смысле здесь.

Мы с