Читать книгу - "Усни со мной - Алина Элис"

нужно разобраться — что это за вещи, кому они и зачем, но мне так хочется сбросить джинсы и мятую футболку, что я отбрасываю сомнения. Раз принесли сюда, значит мне. В коробке — белые кроссовки с запятой на лого: мой любимый спортивный бренд.

В другой — мягкие кожаные закрытые туфли на устойчивом каблуке, такие удобные, что можно бежать в них кросс.

Я вспоминаю взгляд Воланда на мои сланцы тогда у него в кабинете.

Не знаю, чем он руководствовался — возможно, мой домашний вид оскорблял его эстетические чувства — но чувствую благодарность.

Вытаскиваю ворох вещей из пакетов. Там — повседневная одежда: джинсы, футболки-поло, рубашки, несколько платьев. Как будто тот, кто выбирал, не был точно уверен в том, что мне понравится, и поэтому взял несколько вариантов.

Вижу этикетки брендов нижнего белья и напрягаюсь в ожидании провокации. Может, он просто хочет нарядить меня, как куклу, в соответствии со своими вкусами? Начиная от нижнего белья?

Но нет — всё бельё оказывается простых закрытых фасонов, нейтральных цветов. К такому не придралась бы даже средневековая гувернантка. Если это его вкус, то он более чем целомудренный.

Я вздрагиваю от резкого звонка. Торопясь схватить трубку, спотыкаюсь о пакеты, больно ударяюсь о ножку кровати.

— Мама!

— Ева! — её голос звучит взволнованно.

Я тороплюсь поделиться хорошими новостями:

— Мама, я достала деньги. Мне нужны реквизиты, по которым я могу их перевести. Но до этого нужно, чтобы ты с юристом оформила все документы как можно быстрее. Я позвоню Антону, он порекомендует, к тебе подъедут...

— Дочка, подожди! — мама перебивает меня осипшим голосом. — Не нужно никаких денег.

Я оседаю на кровати, предчувствуя худшее.

— Как это?

В мозгу проносится миллион сценариев. Они отозвали предложение? Они уже продали дом другим владельцам? Сердце падает.

— Дом снова наш.

— Как... наш?

Сердце пульсирует где-то очень высоко в груди. Я слышу мамин сбивчивый голос как сквозь пелену:

— Пришли люди, показали документы. Дом переписали на меня.

Я пытаюсь соображать, но получается не очень хорошо. Поверить тоже не получается — я цепляюсь за очевидные детали:

— Подожди, а как же они без тебя и без нотариуса это сделали?

— Они привезли нотариуса, я при нём всё и подписала. Я пришлю тебе фото документов, дочка. Но выезжать больше никуда не надо. Уведомление о выселении эти мужчины порвали прямо при мне.

— А как они выглядели? — я ищу хоть какие-то зацепки.

— Да как обычно. Всё в костюмах, серых или чёрных. Солидные люди на вид.

— Что-то объясняли?

— Нет. Только что можно не волноваться теперь. Не знаю, что и думать.

Я так ошарашена, что не знаю, что сказать. Понимаю, что должна звучать уверенно, чтобы успокоить маму, но ни единой версии объяснений для неё у меня нет.

— Значит, нам снова повезло, мам.

Мама вздыхает. Потом вдруг вспоминает:

— А что ты говорила про деньги? Ева, откуда такая сумма?

Я судорожно сжимаю трубку.

— Я... это долгая история. У меня нет денег, но есть те, кто мог бы одолжить. Мам, мне нужно идти, я в другой раз расскажу.

Я поспешно прощаюсь. Щёки горят — ещё никогда я не врала маме так много, как сейчас.

Очень хочется отмотать время обратно, когда не было причин её обманывать. Но мысли о моём «нормальном» мире больше не такие светлые — закон, который должен был работать, не защитил нас от мошенников. А преступники — защитили. Выполнили все обязательства, хотя легко могли пренебречь, и мне нечем было бы ответить.

Моя система координат ещё не трещит по швам, но точно даёт крен. Чёткость, которая была раньше, размывается — чёрное и белое смешиваются, создавая бесконечное число оттенков. Я чувствую себя потерянной.

Оплата теперь кажется чрезмерной — раз они вернули дом, гонорар был необязателен. Я откажусь от него и переведу всё обратно. Скажу об этом Воланду сегодня перед терапией.

Я вдруг особенно остро ощущаю себя пленницей: стены давят, окно здесь маленькое, а солнце проникает в комнату только в полдень. Становится так тоскливо, что я даже не могу заставить себя что-то съесть, хотя обед, оставленный перед дверью, выглядит неплохо.

Лёжа на кровати лицом в стену, я не сразу реагирую на стук. Вспоминаю, что мой новый провожатый днём упоминал, что у меня после обеда прогулка. Но даже эта мысль не возвращает мне настроения — почему-то представляется, что я иду на цепи и с мешком на голове.

Но реальность удивляет — мы проходим по коридору всего ничего, и мой спутник толкает неприметную дверь. Тёмное помещение заливает свет, такой яркий, что режет глаза. Мы выходим и оказываемся в настоящем саду.

Мы медленно идём по тропинке, выложенной тёмным камнем. После полутёмной комнаты я оглушена ощущениями. Солнце припекает спину, светит в глаза, подсвечивает листья так, что видны все прожилки. Воздух пахнет нагретым камнем и спелыми яблоками. Я останавливаюсь и закрываю глаза, раскидываю руки — хочу впитать всё это великолепие, чтобы потом унести в свою темницу.

Мой проводник останавливается тоже, не торопит меня. Как будто понимает.

Постояв ещё немного, я открываю глаза. Чувствую, что в них слёзы — наверное, от яркого солнца. Сглатываю тугой ком. Я должна что-то придумать. Что угодно, чтобы лечение шло быстрее.

— Хотите яблоко?

Мой проводник срывает красное, румяное яблоко и бросает мне. Я автоматически ловлю, не успев даже подумать. Оно гладкое, тёплое, наполняет ладонь приятной тяжестью.

— Спасибо, не хочу.

— Зря. А я не откажусь.

Он срывает ещё одно, и с хрустом вгрызается в белую мякоть. Продолжает:

— У бати были яблони. Тогда я эти яблоки терпеть не мог. А теперь — вот.

Он кусает ещё раз, и от фрукта остаётся меньше половины. У моего проводника крепкие белые зубы, щербинки от ветрянки на щеке и на лбу. Он стирает яблочный сок с подбородка. Совсем непонятно, сколько ему лет. Может быть тридцать восемь, а может и под пятьдесят.

— У мамы тоже есть яблоня. Антоновка, — неуверенно делюсь. Я помню о правилах, но ведь он первый заговорил.

Это так странно — разговаривать со своим конвоиром. Хотя после того, как чёрно-белый мир начал смешиваться, я уже не могу ничему удивляться. Мне не хватает общения, и я рада тому, что мой проводник такой разговорчивый, поэтому чувствую легкую досаду, когда он замолкает.

Мысли о бессоннице Воланда сменяют друг друга: может, уже попробовать терапию без барьера? Вспоминаю его сопротивление и отбрасываю идею. Слишком рано. Может, сделать простыню тоньше? Перейти от нажатий к разминаниям? Нет, это всё