Читать книгу - "Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ"

Встречал её управляющий — мужчина лет пятидесяти, сухой, прямой, с лицом, выточенным из серого камня: ни одной лишней линии, ни одного лишнего выражения. Поклон — отмеренный с точностью до градуса.

— Тачибана-сама. Добро пожаловать в дом Минамото. Меня зовут Ишида, я управляю хозяйством поместья. Минамото-доно распорядился — всё, что вам потребуется. Без ограничений.

Без ограничений. Слова — щедрые. Тон — нейтральный. Глаза — оценивающие. Аяме почувствовала это: взгляд, скользнувший по её кимоно (новое, лиловое, купленное на рынке — красивое, но не роскошное), по её волосам (уложены самой, без помощи мастера), по её рукам (без колец, без браслетов). Оценка. Быстрая, профессиональная, безжалостная. Управляющий — решал: кто эта женщина? Что заслуживает? Как с ней обращаться?

Аяме выпрямилась — на тот дюйм, который превращал девятнадцатилетнюю девушку из бедного дома в будущую хозяйку. И посмотрела на Ишиду — прямо, спокойно, с тем выражением, которое пять жизней отточили до совершенства: я знаю, что вы думаете. Мне — всё равно.

— Благодарю, Ишида-сан, — сказала она. Голос — ровный, без заискивания, без высокомерия. — Я бы хотела осмотреть поместье. Если возможно — сейчас. Прежде чем устраиваться.

Мгновение — тонкое, почти неуловимое — удивления в его глазах. Другая женщина на её месте попросила бы показать комнаты. Попросила бы чаю. Попросила бы отдыха после дороги. Аяме — попросила карту территории. Как полководец, входящий в незнакомую крепость.

— Разумеется, Тачибана-сама, — сказал Ишида. И — чуть заметно — наклонил голову. На градус глубже, чем в первом поклоне. — Прошу за мной.

Поместье Минамото было — городом.

Не домом. Не усадьбой. Городом — замкнутым, самодостаточным, живущим по собственным законам. Аяме шла за Ишидой — и считала, запоминала, записывала в память: каждый поворот, каждое строение, каждого человека, встреченного на пути. Всё — важно. Всё — может пригодиться.

Казармы — личная гвардия Минамото, сорок человек, сменная караульная служба. Конюшни — двенадцать лошадей, из них четыре боевых, оставшиеся — выездные. Кухни — отдельное строение, шесть поваров, огород за стеной. Оружейная — закрытая, под замком, ключ только у Кацуро и начальника стражи. Аяме смотрела — и видела: военный лагерь, обросший красотой, как камень обрастает мхом. Не наоборот. Сначала — функция. Потом — эстетика. Всё — подчинено порядку. Всё — имеет назначение.

Но — красота. Она была — неожиданной, странной, почти застенчивой. Как будто дом стеснялся собственной нежности и прятал её за строгостью линий.

Сад камней — за главным зданием, в тихом углу, куда не доносился шум конюшен. Серый песок — расчёсанный граблями в идеальные волны. Камни — семь, разного размера, расставленные с той кажущейся случайностью, которая на самом деле выверена годами. Аяме остановилась — на краю, у низкого деревянного помоста. Смотрела. Тишина — здесь — была другой. Не пустой. Полной. Тишина, которая думает.

Глава 16. Утро в поместье

Она проснулась от света.

Не от звука — от света: золотого, зимнего, косого, упавшего через восточное окно прямо на лицо. Аяме открыла глаза — и несколько мгновений не понимала, где находится. Потолок — высокий, незнакомый. Запах — свежая солома татами, кипарис, что-то ещё — далёкое, неуловимое, не принадлежащее ей. Ирисы на сёдзи — бледные, молочные, нарисованные чьей-то уверенной рукой. Не её комната. Не её дом.

Потом — вспомнила. И тело, на секунду расслабленное сном, снова натянулось — как тетива, как струна, как всё, что готово к удару.

Дом Минамото. Первое утро.

За перегородкой — Хана: тихое шарканье, звук воды, негромкое ворчание, неразборчивое, привычное, утешительное. Живой звук. Свой. Аяме села — медленно, распрямляя спину, собирая себя из сонной размягчённости в то состояние, которое пять жизней сделали единственно возможным: готовность. Бдительность. Ясность.

За стеной — шаги. Далёкие, мерные. Смена караула. Где-то — голоса: мужские, приглушённые, деловые. Поместье — уже жило. Уже дышало, двигалось, работало — механизм, запущенный задолго до рассвета, не нуждающийся в её присутствии, не замечающий его.

Здесь — целый мир. Который существовал до тебя и будет существовать после.

Хана вошла — с подносом, на котором стояла чашка и маленький кувшин.

— Вода, — сказала она. Поставила поднос у футона. Посмотрела на Аяме — цепко, оценивающе, проверяя: цела ли, спала ли, жива ли. — Умойтесь. Завтрак — через час. Прислали сказать.

— Кто прислал?

— Управляющий. Этот — каменнолицый. Сказал: Минамото-доно ожидает Тачибана-сама в малой столовой. — Хана фыркнула. — «Малой». У них, поди, и большая есть — на сто человек.

Аяме взяла чашку. Вода — холодная, чистая, с привкусом горного камня. Отпила. Почувствовала, как тело — нехотя, по капле — возвращается в послушание.

— Какое кимоно, Хана?

Служанка уже доставала — из стопки, аккуратно сложенной вчера: серо-лиловое, повседневное, простое — но хорошего шёлка, с тонким узором глициний по подолу. Достаточно скромное, чтобы не казаться вызывающим. Достаточно красивое, чтобы не казаться жалким. Баланс — тот самый, единственно верный, на котором Аяме строила каждый свой день при дворе.

— Волосы — вверх или вниз? — спросила Хана, уже расчёсывая — быстрыми, привычными движениями, не дожидаясь ответа.

— Вверх. Просто. Одна заколка.

Деловое утро. Не приём. Не церемония. Завтрак с мужчиной, за которого выхожу замуж. Первый из — скольких? Двадцати? Тридцати? Или — одного? Если весна придёт раньше, чем ответ.

Малая столовая оказалась комнатой — не маленькой, не большой. Ровно такой, чтобы двое людей могли сидеть за столом и не чувствовать ни тесноты, ни пустоты. Продуманной. Как всё здесь — продуманной до последней детали.

Низкий стол — тёмное лакированное дерево. Два набора посуды — фарфор, белый, с единственным узором: серебряный журавль на дне чашки, видимый только когда чай выпит. Блюда — уже расставлены: рис, рыба на углях, маринованные овощи, бульон. Просто. Сытно. Без излишеств — но всё — свежее, горячее, пахнущее так, что живот Аяме, непривыкший к изобилию, сжался от голода.

Он — уже был здесь.

Кацуро сидел у стола — в тёмном кимоно, простом, домашнем, без гербов и серебра. Волосы — собраны, но небрежнее, чем при дворе: одна прядь — выбившаяся, упавшая на висок. Лицо — то самое: резкое, скульптурное, с тенями недосыпа под глазами. Перед ним — развёрнутый свиток; он читал, когда она вошла, — и поднял голову.

И — улыбнулся.

Не так, как улыбаются при дворе: выверенно,