Читать книгу - "Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли"

исследуя тела друг друга. Мы занимаемся сексом ещё раз, и теперь вместо болезненных стонов из горла Локи вырываются только стоны удовольствия.

Он цепляется за изголовье кровати с такой силой, что мышцы на его вспотевших руках напрягаются и вздуваются. Позволяет тянуть себя за волосы, и я держусь за пряди, проникая в него глубокими, медленными толчками. Его стоны заполняют комнату, смешиваются с моими, и я кончаю очень быстро.

Потом я забираю его с собой в душ и опускаюсь перед ним на колени под горячими струями воды, чтобы довести до оргазма. Я думал, что Локи, вцепившийся в изголовье кровати, — лучшее зрелище на свете, пока не оказался на коленях и не увидел сверху его мускулистое, мокрое от воды тело и руку, удерживающую меня за затылок.

Мы намыливаем друг друга гораздо дольше, чем требуется, лишь бы иметь повод продолжать касаться друг друга до изнеможения, пока не выучим наизусть каждую линию чужого тела.

Наконец, завернувшись в халаты, мы идём и садимся на парапет.

Я столько всего хочу ему сказать.

Хочу сказать, что повторил бы всё сначала, вплоть до последней секунды покоя, которая нам отпущена. Хочу сказать, что он мой и я не хочу, чтобы хоть кто-то в мире прикасался к нему так, как я. Хочу сказать, что это был лучший секс в моей жизни, что от одного взгляда на него сердце готово разорвать мне грудь. Хочу сказать, что от его запаха у меня текут слюнки и отключается вся способность мыслить рационально, что я люблю его тишину так же сильно, как его голос. И что моё имя в его устах звучит прекраснее, чем когда его произносит кто-либо другой.

Но тут он говорит и вырывает меня из бессвязных, безумных мыслей. Вернее, говорит со мной руками, жестами. Эту последовательность движений я знаю наизусть.

Я. Вижу. Тебя.

— Почему ты всегда говоришь мне: «Я вижу тебя»?

Он целует меня в мочку уха и нежно прикусывает шею.

— Ты всегда весёлый, Эйч. Ходячая катастрофа, которая носится туда-сюда с улыбкой на лице и восторгом человека, будто в нём нет ни капли грусти. Таким тебя видят со стороны, — с трудом объясняет он. Сначала запинается, но затем снова берёт голос под контроль. — Но, может быть, ты и сам не замечаешь, что иногда бывают короткие мгновения, когда ты уходишь в себя. Моменты, когда забываешь удерживать счастливую улыбку и губы складываются в пустое выражение. Это длится всего несколько секунд, настолько быстро, что им трудно придавать какое-то особое значение, но… я всегда их видел. Всегда замечал. В столовой, когда ты сидел с братьями, на траве кампуса после занятий, на студенческих вечеринках и даже когда ты просто шёл по коридорам. Я всегда тебя видел.

Глава 60. БОЛЬШЕ, ЧЕМ ПРОСТО ЧУВСТВО

Даже на Олимпе стол священен. Именно за едой вспоминают о том, что связывает людей, — или готовятся к войнам.

Аполлон

— Оливку, пожалуйста! — кричит Лав с противоположной стороны стола.

Я опускаю взгляд на миску с греческим салатом, которую только что поставил, и краду оттуда чёрную оливку. Лав ждёт, широко раскрыв рот. Я тщательно рассчитываю траекторию и бросаю оливку ей, попадая точно в цель.

Она хлопает в ладоши, жуя, и её победное выражение лица — самое милое зрелище на свете.

— Я слишком хороша, — заключает она, а потом выплёвывает косточку.

— Или это я хорошо прицелился.

Лав, уже снова принявшаяся изучать зал вокруг, резко поворачивается ко мне и испепеляет взглядом.

— Даже не мечтай.

— Ладно, это ты у нас невероятно хороша. — Я прячу улыбку.

Она снова принимается оглядываться по сторонам, задрав нос и широко распахнув глаза от чувства, которое, судя по всему, вполне себе положительное.

— Здесь потрясающе.

Я привёл её в Дельфы, мой игровой зал на острове. Несмотря на то что сейчас все залы закрыты из-за психопатических планов Урана, я нашёл ключи там же, где их и оставил.

Здесь преобладает тёплый белый цвет с редкими вкраплениями серебристого и серого — и снаружи, и внутри. Когда всё реставрировали, я выбрал простую мебель и довольно небольшой танцпол. Мне хотелось оставить больше места для столиков и двух барных стоек: я никогда не представлял это место клубом, где люди бешено отплясывают, скорее убежищем, куда приходят послушать хорошую музыку и выпить отличные коктейли.

Зал светлый, с белыми полами, пронизанными серебристыми прожилками, и греческими колоннами, увитыми плющом. В углу танцпола стоит молочно-белый рояль, рядом — гитара. Мне всегда нравилось заканчивать рабочие вечера музыкой. Я ждал, пока сотрудники уйдут, а потом садился здесь и немного играл.

Сегодня я особенно сентиментален, поэтому решил приготовить ужин для всей семьи и устроить его именно здесь, подальше от всего. Лав взяла на себя задачу пригласить каждого.

— Они ответили? Они придут? Горячее остынет, а холодным оно уже не такое вкусное.

Лав что-то делает в телефоне с таким сосредоточенным видом, что я начинаю подозревать: она меня вообще не услышала.

— Придут.

— Этот тон явно что-то скрывает…

Она не успевает ответить: входная дверь распахивается. Первым появляется Гермес в голубом костюме, надетом прямо на голое тело.

— Я умираю с голоду, клянусь, я сейчас даже столы здесь сожру!

Рядом с ним Локи, и, судя по заговорщическому взгляду, которым они обмениваются, что-то явно произошло. По тому, как на них смотрит Хейвен, она думает то же самое; следом за ней входит Хайдес. Я даже не успеваю поздороваться с Хейвен, как она бросается мне на шею и прижимается ко мне своим маленьким телом. На секунду я, как всегда при физическом контакте, теряюсь, но потом все мышцы расслабляются, стоит вспомнить: это всего лишь Хейвен, моя Артемида, и она не причинит мне вреда.

— Спасибо за ужин, — шепчет она.

— Ингредиентов было не так много, но надеюсь, вам понравится…

Фраза умирает у меня на губах, когда я замечаю, что Гермес, Посейдон и Лиам уже набросились на блюда и уплетают всё с весьма сомнительным изяществом. Гермес макает куски хлеба в дзадзики и набивает рот так, словно его не кормили несколько недель.

— Вкуфно, — сообщает он с набитым ртом и показывает мне большой палец. Потом пихает локтем Лиама, который пытается утащить миску с соусом. — Ты куда её понёс? Поставь обратно!

Вмешивается Тимос, нависая у них за спинами.

— Вы трое.

Это всё, что он произносит.

И этого достаточно, чтобы все трое замерли, причём Гермес — с куском хлеба, всё ещё погружённым в соус. Тим вырывает миску у него из рук и возвращает