Читать книгу - "Дикий - Нира Страусс"

class="p">Я набрала шесть цифр даты своего рождения, и при звуке тихого щелчка желудок сжался от ледяного отвращения.

Я неслышно скользнула внутрь. Обстановка и массивная мебель словно были целиком перенесены из его особняка. Он обожал позолоту, нарочитую роскошь, отголоски старорежимной России. Не тратя драгоценные секунды на разглядывание интерьера, я метнулась к рабочему терминалу. Лихорадочно вспоминала каждое указание, которое дала мне Джунипер:

«Мы возьмём на себя материальные улики и живых свидетелей; косвенные зацепки — забота Вэнса и его группы. Твоя задача — электронные данные, это ключ ко всему. Нам нужно связать твоего отца с этой лабораторией железными доказательствами. Ищи финансовые проводки, переводы со сторонних счетов Коваленко в адрес Black Edge, внутреннюю переписку с прямым упоминанием комплекса, журналы личного доступа отца… Всё, что юридически докажет не просто факт существования объекта, но и то, кто им руководит и оплачивает банкет».

Страж рассчитывала, что всё пройдёт настолько гладко, что она сама успеет спуститься и помочь мне с этим, что успеет добраться до…

Сухой скрип паркета за моей спиной.

Волоски на затылке мгновенно встали дыбом, а сердце выпрыгнуло к самому горлу.

Обернувшись, я уставилась прямо на Валентина Коваленко. Он вышел из смежной комнаты, служившей комнатой отдыха, и в его руке небрежно покачивался его любимый пистолет Макарова.

Твою же мать.

— А я полагал, за тобой присматривают со всей заботой, и ты спокойно восстанавливаешься.

Я медленно сделала шаг назад, отступая от терминала:

— А я думала, ты уехал ночевать домой.

К моему искреннему изумлению, его губы тронула довольная, почти восхищённая улыбка:

— Какое поразительное создание. Ты подавляешь действие седативных? Это указывает на наличие эндогенного контроля над вегетативной системой.

Внезапно всё вокруг залило багровым мерцанием. Из скрытых динамиков под потолком истошно, на разрыв завыла аварийная сирена.

Чёрт.

Отец посмотрел на мерцающий стробоскоп тревоги и лишь затем опустил подбородок. Я видела, как блеснули его глаза, едва до него дошёл истинный смысл происходящего. Валентин Коваленко мог быть кем угодно, но только не глупцом.

— Не говори мне, что ты привела за собой новых друзей.

Я глубоко вдохнула. Несмотря ни на что… Бывают люди, способные одним касанием задеть внутри нас самую уязвимую струну и с пугающей лёгкостью обратить всё в прах.

— Всё это должно прекратиться, папа.

— «Всё это»?

— Ты прекрасно знаешь, что творишь беззаконие, иначе не прятался бы под землёй. Не говоря уже о том, насколько это бесчеловечно и омерзительно.

Он неторопливо шагнул к массивному столу, вынуждая меня отступить и обойти столешницу по дуге.

— О бесчеловечности можно было бы рассуждать, имей мы дело с людьми, но это явно не наш случай. Фэй, всё предельно просто. — Стоя передо мной — безукоризненно элегантный, пугающе невозмутимый и не сводящий с меня дула пистолета, — он выглядел чудовищно неестественным, театральным как никогда: — Я знаю, что лучше для тебя. Для нас всех. Сейчас ты не в силах этого разглядеть, но я докажу тебе.

— И что же ты собираешься мне доказать? Что способен перевернуть весь мир с ног на голову и перекроить его под свои прихоти? Ты больше не можешь отрицать ни сам факт существования шифтеров, ни их права. Они не звери, не враги и не чудовища.

Сама судьба распорядилась так, что в этот миг где-то вдалеке, должно быть, на поверхности, прогремел глухой взрыв. Что бы там ни стряслось, сотрясение пробило монолитные перекрытия бункера точно микроземлетрясение. Предметы покатились по полированной поверхности стола и стеллажам.

Я готова была поклясться, что сразу вслед за этим до нас докатился свирепый, торжествующий рёв ягуара.

Отец едва заметно усмехнулся:

— Мир, о котором ты грезишь, — наивная утопия. В природе может господствовать лишь один доминантный вид, и моя забота — обеспечить нас средствами, чтобы не оказаться сброшенными с вершины пищевой цепи. А это произойдёт неизбежно.

Это было в корне ошибочно по стольким причинам.

Если не считать мелких локальных стычек, шифтеры ни разу не выказывали желания бороться за власть с людьми. Но беда отца заключалась в том, что в глубине души он боялся не столько того, кем они являлись, сколько того, кем они могли стать. Вся его логика была насквозь отравлена слепой ненавистью, невежеством и въедливым животным страхом…

Я прижала ладонь к животу. Мышцы свело судорогой, и едва ли дело было лишь в приступах тошноты.

— Скажи мне только одно, — я ненавидела себя за то, как жалобно прозвучал мой голос: — Будь честен хотя бы в одном, умоляю. За что ты убил Канон?

Он сразу уловил, что вопрос звучал не «Убил ли ты её?». Это сомнению уже не подлежало. И мы оба понимали, что черта пройдена бесповоротно: мы никогда больше не сможем играть в дружную семью после этой ночи.

Мы изучали друг друга через разделявшие нас полтора метра пространства, где угол дубового стола служил весьма условной преградой.

— Она стала патологически одержима тобой. Совсем лишилась рассудка.

Я стиснула зубы, удерживая губы от предательской дрожи:

— Ты хочешь сказать, она вела себя как нормальная мать, оберегающая своё дитя?

— Ты не была нормальным ребёнком, а её попытки помешать нам разобраться в твоей природе не имели ничего общего с защитой. Ровно наоборот.

— И потому она превратилась в помеху, от которой ты хладнокровно избавился. В точности как от доктора Драммонда. И от Ивана. — Я горько покачала головой: — Ты никого не защищаешь, это лишь болезненная, маньяческая жажда контроля. Канон сформировала со мной искреннюю связь, Доминик помогал мне за твоей спиной, Иван посмел ослушаться прямого приказа, а шифтеры превосходят нас генетически. Всё это ускользает из твоих рук и сводит тебя с ума, верно?

— Я устранял каждого, кто причинял тебе вред. И продолжу это делать.

От его слов перехватило дыхание, хотя…

Я ведь знала это с самого начала.

Прекрасно знала, что упрямство моего отца не знает пределов.

Он был человеком, привыкшим к тому, что никто и никогда не встаёт у него на пути. Десятилетиями он упивался безраздельной властью во всех её проявлениях: покупал за деньги, выбивал насилием, шантажом и передовыми технологиями.

И всё же в сердце дочери до последнего теплился тот крошечный уголок, та призрачная надежда воззвать к рассудку, вступить в диалог. Найти хоть крупицу оправдания, быть может, хоть какое-то правдоподобное объяснение всему этому пережитому кошмару и боли.

И потому я смотрела на него и позволяла чувству окончательного поражения оседать глубоко внутри меня. Пускать неистребимые корни.

Это должно было случиться. Этот миг был необходим.

В каком-то смысле я