Читать книгу - "Бедная овечка - Елена Лабрус"

И когда он предложил ещё встретиться, она внутренне содрогнулась от отвращения, но не сказала ни «да» ни «нет», ещё не зная, как можно использовать эту возможность.

Она вернулась в зал, где у бара её муж так и сидел с той же девицей. Тогда у неё и созрел план.

Подложить её под мужа и привязать к себе не жалостью, не желанием её спасать, а чувством вины — бесконечным, как непроходящая боль.

Она ведь его великодушно простит, и он от неё уже никуда не денется.

И Аркадий сыграл свою роль как по нотам.

30

Он довольствовался малым, ей не приходилось через себя даже переступать: ни прикасаться к нему, ни уж тем более использовать своё тело. А он исполнял всё в точности, как она приказывала, — жалкий раб своей сексуальной девиации, в которой не смел признаться не то что жене — даже любовнице. Но потом стал требовать большего. И большего, и большего.

А сегодня…

Сегодня он не дрогнул даже под её уничижающим взглядом. Сегодня он был пьян. Не от вина — от собственной смелости.

— Одна ночь, — сказал Аркадий самодовольно. — Одна ночь, Алиенора. Вы — красивая, властная женщина. («Властная» прозвучало с придыханием.) Я — мужчина, который многое для вас сделал. Это… справедливо.

Аля почувствовала, как внутри поднимается волна — горячая, тёмная, знакомая. Не злость — ярость. Чистая, концентрированная, как кислота. Она научилась держать эту волну на поводке давно, ещё в школе, когда другие девочки дразнили её «убогой дохлятиной» и прозвищами похлеще, а мальчики не замечали вовсе. Она научилась улыбаться, когда хотелось кричать. Молчать, когда хотелось убивать. Ждать.

Ждать она умела лучше всего.

— Я подумаю, — сказала она.

Аркадий просиял. Идиот. Он принял «я подумаю» за «да». Мужчины всегда слышат то, что хотят услышать.

— Только учтите, Алиенора, — он понизил голос, наклонился через стол, и она почувствовала запах его одеколона — тяжёлый, сладкий, удушающий, — если мы не договоримся… мне ведь ничего не стоит рассказать вашему мужу правду.

Аля улыбнулась. Как бы она хотела ответить ему тем же. Но единственное, о чём она жалела, — что тогда, в подсобке, не достала телефон. А потом Аркадий бы этого и не позволил — у неё не было ни одной записи, ни одного уличающего его факта. Да и чем это могло ему навредить?

Она думала, что защищена его тайной ровно до того момента, когда попыталась намекнуть, что тоже может это использовать. Но он рассмеялся ей в лицо. Каждый сходит с ума по-своему, а уж мастурбировать каждый вправе как хочет.

Проблема в том, что Аркадий хотел на неё.

Он рассказал ей о своих грязных фантазиях в одну из предыдущих встреч в этой же ВИП-комнате. Алиенора помнила, как он сглатывал слюну, подробно описывая, чего именно хочет. Как склонился к ней над столом, чтобы шептать это на ухо, а сам под столом теребил член, не в силах противостоять возбуждению, что им в тот момент овладело.

Как топорщились под рубашкой его соски — Алиенора и не знала, что у мужчин могут быть такие выпуклые соски. И как он просил, умолял потрогать их, потянуть, сжать, причинить боль. Её чуть не вырвало, когда она коснулась влажной ткани, под которой пульсировал его воспалённый сосок.

О том, что она должна сделать с ним, воплощая в жизнь его фантазии, она не хотела даже вспоминать.

Единственный мужчина, которому она позволила к себе прикоснуться, был её муж.

Сцепив зубы, она отдала своё тело ему на поругание, потому что иначе было нельзя.

Иначе всё было бы зря.

И она это сделала.

31

Аля ненавидела секс.

Не с Сашей — вообще. Запах, звуки, влажность — всё вызывало у неё глухую, почти животную брезгливость. Она знала, зачем люди это делают — так устроено природой. Но не понимала, зачем это превозносят. Ей казалось, что весь мир сошёл с ума, помешавшись на этом мокром, нелепом, унизительном действе.

Знала она и другое: мужчине это нужно. Если просто отказать — он уйдёт. Если терпеть, сжав зубы, — почувствует фальшь и возненавидит. Её. Или себя. Или их обоих.

Поэтому она выбрала третий путь.

В их первую ночь, когда Саша был распалён и нетерпелив, а ей было больно и противно, она не стала скрывать слёз. Просто позволила им течь — медленно, неотвратимо. По виску, в подушку.

Он увидел. Замер. Испугался.

С тех пор каждый раз, когда он пытался к ней прикоснуться, она делала то же самое. Не отстранялась, не отказывала — просто замирала, и по щекам начинали ползти слёзы.

Он останавливался. Чувствовал себя насильником. Переставал пытаться.

Она не притворялась. Слёзы были настоящие — от отвращения, которое она испытывала каждое чёртово мгновение этого процесса. От того, что каждый раз предавала саму себя, допуская к своему телу мужчину. Но со временем научилась это использовать. Превратила брезгливость в оружие. Свою ненависть к сексу — в его вину.

Нет, она не хотела его мучить. Она хотела, чтобы он перестал к ней прикасаться.

И он перестал.

Но чтобы он не ушёл — был нужен другой механизм.

Жалость. Привычка. Вина. Клетка.

— Аркадий Борисович, вы мне угрожаете? — она приподняла бровь.

— Я констатирую, Алиенора. Вы должны мне несколько больше, чем даёте, и я всё ещё жду.

— Я вас услышала.

Она встала. Сама надела пальто — Аркадий даже не дёрнулся, чтобы помочь. Натянула шляпу.

— Я свяжусь с вами, — сказала она, проигнорировав оставшийся на столе букет.

— Я провожу, — ответил Аркадий.

Они вышли вместе.

В такси Алиенора позволила себе десять секунд паники.

Десять секунд — не больше. В детстве бабушка её учила: «Досчитай до десяти». Потом — говори, потом — делай».

Бабушка одна её понимала.

Она дала ей имя Алиенора — в честь королевы. «Ты будешь такой же, — говорила бабушка, гладя её по голове. — Сильной. Хитрой. Непобедимой».

Она научила её всему.

Мать носилась с ней, как со сломанной куклой, давая понять, что она не такая, как все. Больная, немощная, зависимая… не такая.

Но бабушка знала правду.

Она говорила: «Мир жесток к слабым женщинам, Алечка. Но он беззащитен перед теми, кто умеет притворяться. Запомни: слёзы — это оружие, а бледность — броня».

Она учила: «Мужчины, которые хотят то, чего не могут