Читать книгу - "Прекрасная пленница - Этель Стивенс"

Сальваторе ждал его внизу. Скарфи-младший старался внешностью походить на француза, и нельзя сказать, чтобы ему это не удавалось. Он был точь-в-точь вульгарный завсегдатай бульваров.

Было тепло, но не душно; в эти последние дни апреля в воздухе еще сохранилась ароматная свежесть весны. Они свернули в улицу букинистов, в которой в жаркую пору дня царит глубокая тишина, пахнет плесенью и пылью от старинных книг и иллюстрированных Коранов. Сейчас она была пустынна и освещалась одинокой масляной лампой. Но свет лампы поглощался лунным светом, при котором почти лазоревыми казались выбеленные известью стены домов.

– Мы делаем большой обход, – пояснил Сальваторе, – но боковыми уличками идти в такой поздний час небезопасно. Сейчас мы свернем на улицу Казбы. Теперь она не хуже любой улицы европейской части, а в прежние времена пользовалась дурной славой. Лет восемнадцать тому назад там совершено было убийство, вызвавшее крупные трения между французской администрацией и итальянским консульством.

– Какое убийство?

– В гостинице, недавно только снесенной, был заколот и ограблен французский офицер. Хозяйка-сицилийка утверждала, будто это дело рук двух арабских женщин. Но женщин этих так и не удалось разыскать, и тайна не разъяснилась.

Они свернули на улицу Казбы. Там было шумно: женщины с непокрытыми головами толпились у лавки мясника, громко торгуясь с ним; несколько сицилийцев сердито спорили и переругивались. Молодая, широкобедрая девушка с густо нарумяненным лицом, поравнявшись с Риккардо, заглянула ему в лицо и поманила его.

С улицы Казбы, на которой жизнь, несмотря на поздний час, била ключом, они опять попали в тихую, белую в лунном свете улицу, в которой лишь редкие двери свидетельствовали о том, что за высокими стенами идет жизнь. Было такое чувство, будто каменной кладкой замуровано что-то живое, будто живые глаза заключены в каменные глазницы Сфинкса. За этой улицей начиналась другая – ее двойник, но поизвилистей.

– Вот дом, который нам нужен, – сказал Сальваторе, остановившись у одних дверей.

Он постучал; дверь чуть-чуть приоткрылась и показалось лицо негра – вернее, сверкнули его глаза и зубы, так как ничего больше в темноте нельзя было разглядеть. Сальваторе сказал несколько слов по-арабски. Негр, по-видимому, запротестовал. Тогда Риккардо протянул карточку Конрадена.

Негр исчез с карточкой и очень скоро вернулся с восковой свечой в руке. Благосклонно улыбаясь, он впустил их в небольшой внутренний дворик. Посередине была протоптана тропинка. Крышей служили простые шкуры, натянутые на бамбуковые трости. Лунный свет отдельными каплями там и сям просачивался на плиты пола, между которыми кое-где пробивалась трава. Все вместе имело унылый вид и меньше всего вызывало представление о пляске и развлечениях. Но слух Риккардо уловил звук странной музыки и дробь восточного барабана.

Негр распахнул перед ними вторую дверь, и они очутились во втором patio, значительно больше первого и окруженном колоннадой из черно-белого камня.

Двор до половины залит был лунным светом; вторая половина, над которой растянута была тяжелая парусина, освещалась ацетиленовой лампой и двумя факелами, воткнутыми в щели между камнями стен. В одном углу помещалась группа музыкантов, а позади них полукругом восседали на стульях пять или шесть женщин, разукрашенных и в широчайших шароварах. Эти женщины тянули нараспев все одно и то же, на одной и той же ноте, а музыканты подле них раскачивались в такт собственной музыке. Лицом к этой группе и спиной к освещенной луной части двора сидела на циновках публика, в бурнусах и тяжелых плащах. Лица у женщин были тупые и неподвижные, ни один мускул на них не шевелился. Лишь изредка та или другим улыбалась и едва заметно кивала головой кому-нибудь из публики. Риккардо смотрел, разочарованный, на их раздавшиеся фигуры, на толстые, в белых чулках, лодыжки, горой вздымавшиеся груди и тяжелые бедра. Даже одеты они были безвкусно – слишком ярки были краски, слишком откровенно выставлялись прелести.

– Ничего хорошего пока не вижу, – сказал Сальваторе, зажигая папироску.

Почти все арабы курили. Видя, что Риккардо отказался от предложенной ему кузеном папиросы, один из них вынул изо рта свою трубку, заново набив, зажег ее и учтиво протянул Риккардо. Тот хотел было отказаться, но, взглянув на Сальваторе, понял, что этого делать не следует. Он взял трубку и затянулся. Трубка была с длинным деревянным чубуком, а сама глиняная, не больше желудя. Запах и вкус были приятные. Араб, улыбаясь, смотрел на него, и когда трубка опустела, снова набил ее и подал Риккардо, а для себя вытащил из складок своего бурнуса другую. Свой кожаный кисет он положил между собой и юношей, движением руки предлагая Риккардо черпать из него, сколько понадобится. Риккардо смотрел, как тает облачко дыма, ему казалось, что рассеивается оно не совсем, а тонкой пеленой носится между ним и музыкантами. Чувство истомы и общей слабости овладевало им. Возможно, что к листьям табака подмешано было немного опиума. Пелена дыма мало-помалу сгущалась, и получалось как бы тонкое, очень прозрачное покрывало, сквозь которое он прекрасно, с поразительной отчетливостью различал все детали.

Носовому пению и монотонной дроби барабана, казалось, никогда не будет конца. Но грубые и невыразительные лица женщин сейчас, когда он смотрел на них сквозь пелену дыма, приобретали в глазах Риккардо своеобразную трагическую красоту.