Читать книгу - "Соседи. Книга 2 - Катерина Драгомирова"

жил с рождения. Камни катятся со страшным грохотом, поднимая в воздух клубы пыли. И ты в них задыхаешься.

Это что? Что там в книжках умных по этому поводу написано? Дословно не помнишь, потому что не понимал чувств персонажей, не мог провести параллелей с собственным опытом. А потом и вовсе бросил попытки проникнуться, сосредоточив внимание на исторической прозе, детективах, фантастике, приключениях, философии и так далее.

Тебе тридцать, парень, а ты… Ты, похоже, к своим тридцати так ничего об этой жизни и не узнал. В потемках курсируешь с балкона на диван и обратно, охмелевший от обрушенных на голову откровений, встревоженный, растерянный, беспомощный, ни на йоту не приблизившийся к своим ответам. Наоборот: к вопросу о том, кто тебе она, добавился новый.

Кто ты ей?

Чувствуешь себя больным. Очень больным. Но иначе. Желание сдохнуть с периодичностью раз в минуту чередуется с желанием сделать шаг в пропасть и, пробуя крылья, взметнуться оттуда к солнцу.

Комната с белыми стенами все ближе, с каждой минутой все реальнее.

Внутри раскардаш, эмоциональная каша. В которой ты способен четко идентифицировать лишь ревность, а все остальное – нет. В тебе поселился хаос, ничего упорядоченного, ничего логичного; не можешь забыть тот взгляд, ясно видишь красоту тела, память снова и снова проигрывает миллион общих моментов, возвращает к окнам школы. Тело помнит тугие ленты рук вокруг ребер, а лопатки – сбитое дыхание.

Так ведь не бывает. Не в твоей жизни. Твоя жизнь предсказуема, люди в ней предсказуемы, предсказуемы ваши взаимоотношения. Через тебя прошли десятки и десятки девушек, и ни одна из них, включая Аню, не смогла поднять внутри и толики этих эмоций. Кого ни возьми, сердце отвечало безразличием. С чуткой Аней оказалось комфортнее. У вас нашлись общие интересы, и продержался ты дольше, но все-таки слился, чуть понял, что ей требуется нечто большее, чем ты можешь дать. Ты рвал тогда, понимая, что лучше не заигрываться, лучше не питать чужих ожиданий, не дарить ложную надежду на что бы то ни было. А сейчас что? Сейчас ты на стенку полезешь. Ошалел, одурел, обалдел, очумел. Обмер, оробел. Обескуражен!

А там, за стенкой, та, кто тебя на нее играючи загнала.

Мрак!

У кого спросить, что это такое? Пусть скажут тебе, что ты попросту с катушек слетел, что это – ненормально. Пусть скажут, что это она и есть, что ты здоров, что с тобой все в полном порядке. Пусть поставят чертов диагноз, вынесут наконец приговор. Почему рядом нет матери, отца? С кем поговорить? С кем о таком вообще можно говорить? С Аней? Нет. Нет. С Андреем? Нет. С баб Нюрой? С Алисой? Нет же! Иди погугли еще.

Ты в дурдоме.

Определенно. Это же Ульяна, ты больше двадцати лет ее знаешь. Она же тебе вроде сестры младшей, хоть ты однажды и согласился, что кончились те времена, смирился с фактами и со сменой восприятия. Без толку все: воззвания головы разбиваются о безмолвие. Кто-то будто над тобой потешается. Пытаешься сравнить эмоции от нее и остальных… девушек. И как ни ищешь, не видишь ни одной параллели. Параллелей нет, но те чувства, что тебе, по крайней мере, знакомы, игнорировать невозможно. Закрывая глаза, сдаешься: разрешаешь себе нарисовать ее на собственной кухне в своей рубашке. Тот взгляд…

…Взрыв, взлет. Потеря контакта с реальностью, затяжной прыжок в бездну мироздания. Твоему разуму это желание непостижимо. Оно – другое. Не такое, каким ты его знаешь. Оно выходит далеко за пределы стремления сбросить напряжение, дать собой попользоваться, попользоваться самому и распрощаться навсегда. Ты по-прежнему хочешь отдавать. Не брать, а дарить целый мир. Укрывать собой, прятать от чужих жадных глаз. Сейчас тебе кажется, что ей ты смог бы рассказать о себе все. Кажется, она одна сможет принять тебя таким.

Ты хочешь видеть ее на своей кухне в своей рубашке. Хочешь видеть тот взгляд.

Ее.

Ты, видимо, все-таки конченый.

Нет в тебе никакой уверенности, что месиво в душе – явление здоровое. Это – Ульяна. В твоей жизни она была всегда. Вообще всегда… Куда правдоподобнее звучит совсем другой диагноз: одиночество тихой сапой довело тебя до белой горячки.

Розоватый солнечный свет, струясь через жалюзи, заливает пространство, рисует на полу кухни размытые полоски, обволакивает нечеткие предметы и падает на изящную фигуру. Полы свободной рубашки достают хорошо если до середины бедра. Босоногая девушка озадаченно склонилась над кофеваркой в размышлениях, на какую кнопку ткнуть своим аккуратным пальчиком, чтобы машина заработала. Шелковистые темные волосы скрывают лицо, занавесив ее от мира, бледные точеные коленки смотрятся очень живописно, резко выделяясь на фоне яркой плитки. Невероятно эффектно под обрисовывающей изгибы тела хлопковой тканью смотрится попа, точнее, легкий на нее намек. А груди за плотной занавеской волос не видно, но ты точно знаешь, что воротник расстегнут на три пуговицы, что тебя ждет разлет ключиц и аккуратная ложбинка. Ты стоишь в дверном проеме с ясным пониманием, что эти изумительные коленки теперь твои. И круглая попа – твоя. И длинные волосы. Ты стоишь, смотришь и знаешь, что вся она от макушки до пят – твоя…

Нравится знать.

Она тебя манит.

В твоей норе волка-одиночки человек – озадаченно завис над кофеваркой. И не хочется выгнать ее за дверь, наоборот… Хочется тихо подойти сзади, обнять, прижать к себе – так, чтобы и она все почувствовала. Пальцами осторожно собрать волосы и открыть доступ к шее, протянуть через плечо руку и нажать нужную кнопку, коснуться губами нежной теплой кожи под мочкой уха, прошептать какую-нибудь глупость, пустить ладонь под рубашку. Посмотреть на реакцию. Убедиться… Развернуть к себе и убедиться еще раз. Как будто ночи не хватило. Ночь выдалась бессонной – откуда-то и это ты знаешь.

Она выглядит видением на этой кухне. Видением… Поднимаешь свою кисть и внимательно рассматриваешь… С силой впиваешься зубами в губу. Делаешь несколько шагов в ее сторону, однако расстояние будто бы не сокращается, наоборот – увеличивается. Делаешь еще один и оказываешься в сантиметрах, но на твое присутствие она не реагирует. Тебя словно нет здесь, на этой кухне. Имя звучит в голове, рвется с языка, но губы сомкнуты, склеены, сшиты, и голос так и не нарушает тишину утра. Ты нем, вымолвить единственное слово тебе мешает Нечто.

…Что-то неуловимо, неосязаемо меняется.

К тебе разворачиваются всем торсом, взгляд бездонных черных глаз-омутов пробирает до костей, в кривую усмешку складываются тонкие губы, насмешливо взлетает изогнутая бровь.

Влада…

Помнишь ее семилетней цыганкой, ее больше нет здесь, она теперь где-то там, вне пространства и времени, но ты уверен: перед тобой Влада.

– Вижу, ты меня не забыл… – вкрадчивый шелест гремит набатом, невесомые руки оплетают шею цепями,