Читать книгу - "Я тебя не хочу - Елена Тодорова"

прижимается головой к моей груди. Падая на спину, осторожно запускаю в его волосы пальцы. Пока глажу, демон сгребает с таким отчаянием, что вырваться, даже собери я в кулак волю, возможности не будет.

— Ты такой мудак… — вырывается у меня без злости, со вздохом какого-то дикого сожаления.

— Знаю, — тихо соглашается он.

[1] FATAL ERROR — так называемая фатальная (критическая) ошибка, в результате которой невозможна работа компьютерной игры или программы.

61

Тебя это не коснется.

© Амелия Шмидт

То самое чувство страха сковывает тело… Но я бросаюсь ему навстречу. Сердце чуть не лопается, прежде чем я узнаю вошедшего в мечеть. А едва узнаю, уязвимая мышца уже от боли разрывается.

— Альфия, — проговаривает Дима с нажимом. — Я ведь просил какое-то время не спускаться в подземелье. Это опасно.

— С тех пор, как я узнала о твоем предательстве, никакая опасность меня не пугает, — заявляю я взвинченно.

Хочу пройти мимо мужа, но он, вполне ожидаемо, преграждает путь. Схватив за руку, вызывает озноб.

«Дай ему в нос!» — подсказывает реальная часть меня, утопая в муках.

Жаль реализовать этот совет я не могу. Все эти странные сны развиваются по четкому сценарию, на который я влияния не имею.

— Ты носишь моего ребенка, Альфия, — напоминает Дима. Выглядит при этом таким же подавленным, какой чувствую себя я. Осунувшийся. Потемневший от страданий. По-мужски намеревающийся их скрыть. Но не отрицающий. — Кроме того, у нас есть дочь, которой тоже нужна мать. Ты же ведешь себя безрассудно. Я разочарован твоим поведением.

— А я разочарована твоим!

— Остановись.

— Ты обещал мне вечность!

— И она у нас будет!

— Уже нет, Дима! Уже нет!

Просыпаюсь от этого крика. Но шевелиться не спешу. Смотрю на Фильфиневича, с которым мы как-то незаметно сплелись во сне в единое целое, и думаю о том, как хорошо, что у меня ни парня, ни мужа нет. Не от кого ждать предательства.

Альфия показала мне, как прекрасна истинная любовь. И она же продемонстрировала то, какую лютую боль это светлое чувство способно причинить.

Господи… Я бы такое точно не пережила.

Ко всему прочему вспоминаю о Марии, и снова по щекам начинают бежать слезы. То, что засыпаю после этого, не чудо, а естественное воздействие стресса. Отключаюсь, чтобы не сойти с ума от боли.

Хотела бы сказать, что не имею понятия, в котором часу Дима покидает мою спальню, но правда в том, что я открываю глаза, как только он выскальзывает из постели. И не думаю прикидываться спящей, когда оглядывается.

— Ей казалось, что ее красота — залог счастливой жизни… Гарантия того, что все у нее будет: и любовь, и достаток, и верность, — сыплю эту соль щедро, как снег. — Она полагала, что он будет боготворить ее всю жизнь. После измены эта жизнь рухнула. И стали не нужны… и он, и его дети.

Звучит как бред. Но Дима понимает, о ком и о чем я говорю.

Опустив на мгновение взгляд вниз, он сгребает кисти в кулаки.

Через миг сипло вопрошает:

— Думаешь, она не простила его?

— Уверена, что нет.

Обговаривая прошлое династии Фильфиневичей, мы с Димой каким-то непостижимым образом сами всю эту черноту проживаем. И после моего крайнего заявления ничего другого уже сказать не можем.

Кивнув, Дима поспешно лезет в окно.

В ту же секунду меня придавливает к кровати апатия. Прошу не путать с ленью. Лень — предшественник праздного безделья. Мне же так тяжело под этим грузом, что охота просто исчезнуть.

Марк Антоний: Ты следующая.

Марк Антоний: Свяжись со мной.

Обнаруживаю эти сообщения наутро, когда беру в руки телефон, хотя, судя по времени, отправлены они были до ареста дяди Марка.

Делюсь новой информацией с Фильфиневичем сразу по приходу в коттедж.

— Тварюка, — разъяряется, только лишь удосужившись пробежаться по написанному глазами. Мгновенно выйдя из себя, бросает завязывать галстук и с тяжелый вздохом отходит от зеркала. — Блядь… Хорошо, что его наконец-то закрыли.

Прикусив уголок губ, тихо наблюдаю за тем, как Дима наворачивает по спальне круги. В костюме, пусть это и Том Форд[1], он мне вдруг напоминает своего прапрапрапрадеда.

Боже… Едва ловлю себя на этом ощущении, по телу, словно пузырьки пьянящего шампанского, расплываются мурашки.

— Интересный он себе никнейм выбрал, — пытаюсь шутить, хоть голос почти пропал после пролитых вчера слез. — Марк Антоний, — проговариваю с пафосом. — Всего десять лет жизни в Италии, и ты древнеримский военачальник, так, что ли?

— Гондольер он, а не военачальник, — выплевывает Фильфиневич взбешенно.

Я заставляю себя рассмеяться. Щекам сразу становится горячо. За ними жаром покрывается грудь. Внутри все комом берется, будто сваривается. И я бы не сказала, что это приятно. Крайне волнительно — это трудно отрицать.

Дикость… По собственной инициативе хочется обнять Люцифера.

Естественно, я игнорирую это желание.

— Я была уверена, что после случившегося ночью Эдуард Дмитриевич не потащит тебя на работу… — говорю вроде как нейтральным тоном, но осуждение так и так скрыть не получается. — Бедная Мария… Всего лишь служанка… Дня скорби она, конечно, не заслуживает…

Дима все это слушает с тем же фальшивым спокойствием, которое выдаю я. Прожигает таким взглядом, что никакие слова не нужны, чтобы задеть за живое. Воспламеняются глубинные и, следовательно, самые чувствительные ткани. Не могу удержаться от желания обхватить руками хотя бы себя. Фильфиневич же срывает с шеи измятый, но так и не завязанный галстук и сердито швыряет дорогущую ленту на пол. Машинально прослеживаю траекторию полета и еще какое-то время тупо пялюсь на образовавшийся на полу клубок. Видится, что это змея. Гремучая. Мерещится даже трескучий кончик ее хвоста.

Вздрагиваю и резко отрываюсь от созерцания своей иллюзии, когда Дима начинает говорить:

— Дело не в том, какое положение занимала в этом доме Мария, — высекает раздраженно. Я все еще несколько растерянно на него смотрю, но он не замечает. Продолжает: — Арестован член семьи, Шмидт. Младший брат моего отца. Думаешь, ему совсем похер? Уверен, папа этой ночью глаз не сомкнул. А сейчас тупо сбегает из дома. Тащить меня с собой, как ты выразилась, идея матери. Хочешь, чтобы я остался?

Так быстро все это толкает, что я едва успеваю осмысливать.

Краснею, когда догоняю суть вопроса.

— Конечно, нет… Зачем это мне? Я только рада, когда ты уходишь! — тараторю, поймав волну привычной бойкости.

Вероятно, задетое эго не позволяет Фильфиневичу реагировать на подобное. Стиснув челюсти, молча мимо меня проносится. Я вся аж сжимаюсь от мощнейшего потока агрессивных эмоций.

В одиночестве меня накрывает. Снова и