Читать книгу - "Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная"

тут. Раньше моя жизнь была… обычной. Наверное, даже слишком обычной. Учеба, работа, попытка выжить рядом с мужчиной, который давно уже не любил меня, а просто привык владеть тем, что ему удобно. Потом все покатилось к черту. А теперь я сижу у капсулы древнего вампира и рассказываю ему о себе, пока он пьет кровь из трубочки.

— Очень романтичное начало, ты не находишь — тихо заметил он.

— Да вот только детям о таком начале явно не расскажешь.

— так приятно слышать что ты уже думаешь что расскажешь нашим детям.

Я сделала вид, что не заметила, как тепло разлилось внутри от этой фразы, и продолжила:

— Я люблю кофе. Нормальный, земной, крепкий, а не такой как у вас. Люблю дождь. Люблю, когда можно понять, утро сейчас или вечер, просто посмотрев в окно. Люблю тишину, когда она не давит, а успокаивает. И… — я запнулась, потом все же договорила: — я раньше думала, что мне нравятся спокойные мужчины.

Валериан едва заметно поднял бровь.

— А потом жизнь решила доказать тебе, что ты очень плохо знаешь себя?

— Похоже, да.

Он усмехнулся, потом чуть повернул голову удобнее и сказал:

— Теперь моя очередь. Я не люблю пустых людей. Не люблю глупость, прикрытую высокомерием. Не люблю, когда силу используют только затем, чтобы унизить слабого. Люблю порядок, который держится не на страхе, а на понимании, что иначе все просто развалится. Люблю работать. Слишком сильно, как говорят те, кто иногда пытается напомнить мне, что кроме работы существует еще и другая часть жизни.

— Это Раэль с Урихом так говорят?

— И не только они. Но они особенно нагло об этом высказываются.

Я невольно улыбнулась.

— А еще?

Он на секунду задумался.

— Люблю хороший алкоголь. Старые книги. Тишину перед рассветом. И ощущение, когда рядом есть те, кому можно повернуться спиной, не ожидая ножа.

Я смотрела на него и вдруг очень ясно понимала, что сейчас слышу не официального, грозного, легендарного милорда, о котором все говорят с придыханием или страхом. Я слышу мужчину. Уставшего, сильного, страшно одинокого в чем-то, чего он сам не привык признавать, и от этого еще более настоящего.

— Тебе было одиноко? — спросила я тихо.

Он не ответил сразу. Взгляд у него стал тяжелее, глубже, и я уже подумала, что вопрос прозвучал слишком прямо, когда он все-таки произнес:

— Да. Просто я слишком долго жил так, что одиночество стало не проблемой, а нормой.

От этого признания у меня внутри все болезненно дрогнуло.

— А теперь?

Он посмотрел на меня так прямо, что мне пришлось задержать дыхание.

— А теперь этот норму хочется забыть.

Я не нашлась, что сказать. Только смотрела на него, чувствуя, как в груди медленно разливается что-то теплое и одновременно пугающее.

Чтобы скрыть это, я спросила первое, что пришло в голову:

— А сколько тебе лет на самом деле?

На этот раз он усмехнулся уже откровенно.

— Хочешь услышать красивую ложь или правду, после которой начнешь называть меня не милордом, а доисторической находкой?

— Правду.

— Тогда достаточно, чтобы помнить то, что для большинства уже легенды. И достаточно, чтобы самому иногда забывать, как давно это было.

— Очень уклончиво, — заметила я.

— Очень милосердно, — поправил он. — Я берегу твою психику.

— После всего, что я уже видела, поздно ее беречь.

— Нет, — он снова чуть улыбнулся. — После всего, что ты уже видела, ее как раз нужно беречь особенно тщательно.

Мы оба замолчали. Не неловко. Скорее так, как молчат люди, которым неожиданно оказалось хорошо просто находиться рядом и не заполнять каждую секунду словами.

Потом я спросила:

— А что тебе нравится? По-настоящему. Не работа, не долг, не сила. Тебе.

Он долго смотрел на меня, будто решал, насколько честно готов ответить, а потом сказал тихо:

— В последнее время? Ты.

У меня сердце, кажется, на секунду просто забыло, что должно биться.

— Валериан…

— Ты сама хотела правду.

Я опустила взгляд не потому, что хотела спрятаться, а потому, что иначе просто не выдержала бы его взгляда в этот момент.

— Ты невозможный, — пробормотала я.

— Да, — спокойно согласился он. — Но, как видишь, тебе это не мешает. Как раз наоборот очень нравиться.

Я снова рассмеялась, уже почти без смущения, и только потом поняла, что где-то за всеми этими шутками, откровениями и его усталой насмешливостью я почти перестала бояться. Не всей ситуации, не того, что ждет нас дальше, но хотя бы этой каюты, этой капсулы и того, что он может умереть в любую секунду.

Сейчас он был здесь. Смотрел на меня. Говорил только со мной хотя его ждут многие, но он хочет хоть короткое время побыть вдвоем.

И мне этого вдруг оказалось достаточно, чтобы просто сидеть рядом и впервые не чувствовать себя потерянной.

Глава 87

Я не знаю, сколько именно мы разговариваем. В какой-то момент время вообще перестает ощущаться будто в медотсеке его временно стало меньше, чем обычно, и оно сжалось до размеров этой капсулы, моего стула и взгляда Валериана, который не отпускает меня ни на секунду. Мы говорим обо всем подряд, смеемся, цепляемся за какие-то мелочи, перескакиваем с одного на другое, и это так удивительно уютно, что временами я почти забываю, где мы вообще находимся. Никто не мешает. Никто не заходит. Будто на какое-то короткое время весь корабль, вся станция, все ее беды и все наши враги просто забыли о нашем существовании и оставили нам эту странную, невозможную передышку.

Я сижу, подперев плечом край капсулы, и слушаю его голос, уже не такой хриплый, как был вначале, хотя слабость в нем все равно слышна. Он рассказывает о книгах, которые собирал веками, о дальних секторах, в которых побывал еще тогда, когда часть нынешних маршрутов вообще не существовала, и о том, как однажды едва не убил очень самоуверенного аристократа просто за то, что тот пролил редкий алкоголь на древний манускрипт. Я смеюсь над этим, не удерживаюсь, а потом неожиданно для самой себя зеваю так широко, что тут же прикрываю рот ладонью.

Валериан смотрит на меня с ленивой, почти довольной усмешкой и говорит таким тоном, будто озвучивает самую логичную вещь на свете:

— В капсуле хватит места для двоих.

Я несколько секунд просто моргаю на