Читать книгу - "Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная"

хриплее, будто сама память раздирала ей горло. — Сначала нас разлучили. Потом — оклеветали. Потом — сделали так, чтобы мы стали опасны друг для друга. Они не били в лицо. Нет. Они били в доверие. В слово. В обещание. В тело. В кровь. Они хотели, чтобы мы сами стали причиной собственной гибели. Чтобы мы сами друг друга сломали, а потом уже сверху можно было назвать это волей богов или наказанием судьбы.

Дикаст стоял неподвижно, но я слишком хорошо видела, как работал его ум. Он не просто слушал. Он вел ее, подталкивал, давал ей раскрыть именно те куски, которые занимали ее сильнее всего.

— Кто — они? — спросил он мягко, почти бесстрастно. — Ведьмы? Жрецы? Старые дома? Те, кто боялся вашей силы? Или те, кто боялся вашего союза?

— Все сразу, — выдохнула она, и в этом ответе было столько усталой ненависти, что у меня по спине пошел холод. — Старые жрецы, боявшиеся потерять власть. Те, кто торговали судьбами. Те, кто клялись, что охраняют равновесие, а сами жрали чужую любовь, как голодные шакалы. Они говорили о порядке, но им нужен был не порядок. Им было нужно, чтобы мы исчезли. Чтобы наша кровь, наш дом, наши имена больше не возвращались в этот мир.

Сергей уже почти дотянулся. Между его пальцами и пальцами Ингвара оставалось расстояние в ширину ладони, не больше. Я медленно смещалась к ним, стараясь дышать ровно, хотя внутри меня все уже горело от напряжения. Еще немного. Еще чуть-чуть.

— И поэтому ты оказалась там? — спросил Дикаст. — В усыпальнице? Привязанная к тому месту, где смерть должна была стать вечной?

— Да, — ответила Бастет и впервые за весь разговор в ее голосе послышалась не злость, а настоящая боль. — Они думали, что сделали все. Что нашли идеальное наказание. Что вырвали нас друг у друга так, чтобы даже после смерти мы не смогли соединиться. Они запечатали меня не просто в камне. Они запечатали меня в ожидании. В бессилии. В памяти. И это было хуже самой смерти. Гораздо хуже.

Проклятая подошла еще ближе к трону, потом резко обернулась к нам, и ее высохшее лицо исказилось:

— Но они не знали одного. Не подумали на века вперед. Не подумали, что мир тоже ошибается. Что даже их печати когда-нибудь треснут. Что кровь, оставленная в песке, однажды найдет дорогу наверх. И что я все-таки выберусь.

На слове «выберусь» по залу прошла волна такой холодной ярости, что даже факелы дрогнули. Я увидела, как Сергей наконец вытянул руку до предела, пальцы Ингвара тоже легли на прутья с другой стороны, и между ними осталось совсем немного. Я медленно подняла свою ладонь, будто в жесте бессильного напряжения, и сделала еще один крохотный шаг.

— Их самый главный просчет был не в том, как они нас прокляли, — продолжила Бастет уже тише, почти шепотом. — Их самый главный просчет был в том, что они не думали на века вперед.

И именно в этот миг все совпало.

Сергей выпустил когти первым. Короткое движение, почти беззвучное, и по его ладони пошла быстрая темная полоска. Ингвар сделал то же самое с той холодной точностью, от которой у меня самой перехватило дыхание. Я даже не почувствовала боли, когда выпустила свои когти и полоснула по ладони. В голове уже не было места ни страху, ни сомнениям. Только одно: сейчас.

Мы дотянулись.

Сначала пальцами. Потом ладонями.

Кровь сразу стала скользкой, горячей, живой, и, как только наши руки сомкнулись через прутья решетки, я почувствовала это — не как обычное прикосновение, а как удар. Не внешний. Внутренний. Будто что-то, давно ждавшее именно этого жеста, узнало нас и рванулось навстречу из самой глубины мира.

— Сейчас, — почти беззвучно сказал Сергей.

Я не поняла, услышала ли это ушами или прямо внутри головы, потому что уже в следующую секунду мы начали произносить слова, которые дал мне проклятый.

Они пришли из памяти сами. Тяжелые, старые, цеплявшиеся за язык так, будто были не заклинанием, а клятвой, которую слишком долго держали в земле. Я говорила, чувствуя рядом дыхание Сергея, холодную собранность Ингвара, жар нашей крови, и с каждым словом пространство в зале менялось.

Сначала едва заметно… Факелы дрогнули сильнее. Тени на стенах вытянулись, словно стали длиннее, чем им положено. Воздух загустел, потемнел, и храм, только что бывший просто страшным местом, вдруг начал звучать иначе — глубже, древнее, будто сквозь него проступала вторая, старая реальность, которой не должно было быть здесь и сейчас.

Потом ударило сильнее.

Пол под ногами не дрогнул, а словно на мгновение потерял твердость. Золотые линии в старой мозаике вспыхнули темным красным отсветом, фрески на стенах задрожали, будто краска под ними ожила, и я вдруг почувствовала, как изнутри проснулась та самая магия, которой я боялась. Не та, что лечила раны и успокаивала боль. Другая. Глубокая. Древняя. Связанная не только с жизнью, но и со смертью, с кровью, с той тонкой гранью, по которой я все это время ходила и делала вид, будто могла ее не замечать.

— Марьяна! — крикнул кто-то. Кажется, Саша.

Но я уже не могла остановиться. Потому что заклинание шло сквозь меня, а не просто через мой рот. Потому что наша кровь уже связала нас. Потому что решетка между нами перестала ощущаться железом и стала ощущаться просто старой условностью мира, который еще не понял, что его правила сейчас ломают.

Бастет это почувствовала.

Я увидела, как на ее лице впервые за все время проступил настоящий страх. Не перед нами. Перед тем, что приближалось.

— Нет, — прохрипела она, отступая на шаг. — Нет. Вы не смеете.

Но было уже поздно.

Пространство вокруг нас стало глубже. Зал как будто раздвинулся внутрь самого себя. Факелы вспыхнули так, что свет на мгновение стал почти белым, а потом в самой сердцевине этой белизны проступил другой силуэт — знакомый, страшный, полуразложившийся и в то же время сильный до дрожи.

Он пришел.

Не через двери. Не по проходу. Не сверху и не снизу.

Он вошел сюда прямо сквозь изменившееся пространство, которое мы только что разорвали своей кровью, словом и страхом. И вместе с ним в зал вошла сила пирамиды, запах старой смерти, ртути, воды, бинтов и той любви, которая однажды уже стала проклятием.

Я не разжала рук.

Не смогла бы, даже если бы