Читать книгу - "Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная"

Я почувствовала, как по спине пробежал холод, но заставила себя не отвести взгляда.

— Ты думаешь, месть вернет тебе то, что у тебя забрали? — спросила я.

— Она вернет им страх. Они будут бояться за свои жизнь, за своих детей, которых отобрали у меня. Теперь я распространю проклятье на всех. — ответила Бастет. — Никто не избежит проклятья, оно поглотит всех и каждого. А этого достаточно.

— Нет, — сказала я уже жестче. — Это не вернет тебе любимых. Не вернет тебя саму. Не отменит то, что случилось. Посмотри на себя, ты мумия, проклятая, злая мумия. Никто не помнит и не знает о вашем существовании. Ты обманываешь тех женщин, которые верят, что ты их Богиня. Но ты — просто проклятая озлобленная женщина, а вовсе ты не богиня, не вершительница судьб.

Проклятая Бастет оскалилась. Не по-звериному. Хуже. Почти по-человечески. Я пыталась всеми силами призвать свою магию, чтобы снести решетки, вот только она, как на зло, не отзывалась, когда была нужна.

— А ты все еще думаешь, что пришла уговаривать меня, Врачевая? — тихо спросила она. — Нет. Ты пришла увидеть, как старый мир наконец начинает платить по очень старым долгам.

За решеткой кто-то с силой ударил по прутьям. Кажется, Саша. Сергей что-то резко сказал Дикасту. Гор молчал, и это его молчание пугало меня сильнее всех слов. Ингвар стоял так неподвижно, что по нему одному было ясно: он уже давно перестал надеяться на уговоры и сейчас искал другой выход.

А я смотрела на Бастет и понимала, что стою перед женщиной, в которой от любви осталось только безумие.

И убедить ее словами уже было невозможно, собственно, как я и предполагала. Настало время звать еще одного Проклятого.

Глава 78

Дикаст едва заметно поднял взгляд на меня и сделал короткий, почти неуловимый жест пальцами, слишком быстрый для обычного человека и слишком осмысленный, чтобы я могла принять его за случайность. Я не сразу поняла, что именно он показал, но потом увидела направление: сначала на Бастет, потом на меня, потом чуть в сторону, туда, где за решеткой уже стояли Сергей и Ингвар. Это был не приказ и не вопрос. Скорее предупреждение: «Слушай, я потяну время, будь готова!»

В следующую секунду он уже отвернулся от меня и шагнул ближе к своей части решетки, перенося все внимание на Бастет с такой холодной собранностью, будто никакой клетки между нами не было, и именно он сейчас держал ситуацию в своих руках.

— Зря ты назвала меня — дитя, — произнес Дикаст ровно, и от его спокойствия даже мне стало чуть легче дышать. — Я, скорее всего, твой ровесник. А может быть, и постарше буду. Просто не слишком часто бываю в этих краях, чтобы порадовать тебя своим обществом раньше.

На лице проклятой Бастет мелькнуло нечто, похожее на неприятное удивление. Она явно ожидала крика, угроз, стремления выломать прутья клетки или хотя бы новой жалкой попытки ее переубедить, но Дикаст не дал ей ни того, ни другого. Он говорил так, как действительно говорит судья, который не боится чужой ярости и знает, что иногда самое опасное оружие не сила, а внимание.

— Ты называешь себя обманутой, преданной, проклятой, — продолжил он. — Хорошо. Допустим. Но я хочу услышать не твою ярость, а твою историю. Полностью. Я — Дикаст, судья существ, и о вашем деле не слышал даже обрывки, только недавно узнал забытую историю, в которой слишком много чужих домыслов и слишком мало правды. Так расскажи мне сама. Почему ты погибла? Почему оказалась именно в том месте? И кто сделал так, что ты, твои любимые и все, что было между вами, превратились в это?

Я почувствовала, как в зале изменился воздух.

Бастет замерла на ступенях, и в этот миг мне вдруг стало ясно, что Дик попал в самую нужную точку. Не в любовь. Не в месть. В гордыню и боль, застывшие вместе. Проклятая возлюбленная слишком долго ждала — не только возможности убивать, но и возможности быть услышанной. Не оправданной даже. Услышанной…

Она медленно подняла голову, и в ее глазах на секунду мелькнуло что-то не безумное. Не человеческое уже, но очень старое, очень упрямое и до сих пор живое.

— Ты хочешь услышать мою правду, судья? — прошелестела она. — После всего этого мира, где правда всегда доставалась тем, кто выжил?

— Я хочу услышать то, что ты сама считаешь правдой, — ответил Дикаст. — А уж судить, чего в ней больше — боли, лжи или справедливости, я буду сам.

Бастет смотрела на него долго. Слишком долго. Потом медленно, с той усталой торжественностью, какая бывает у существ, которые влюблены в собственную трагедию не меньше, чем в свою ненависть, спустилась еще на одну ступень и заговорила.

— Я еще маленькой слышала о вас. Меня не надо судить, но раз ты так хочешь — расскажу. Я была не тенью и не легендой, — начала она. — Я была любимой. Живой. Нужной. У меня был храм, был дом, были те, кто склоняли головы не из страха, а потому, что знали: я их слышу. У меня были двое, ради которых мир имел смысл. Один был моим светом. Другой — моей яростью. Один учил меня ждать. Другой — не прощать. Я любила обоих так, как не умеют любить ваши сегодняшние существа. Не наполовину. Не вполсилы. Не с оглядкой на выгоду.

Пока Проклятая говорила, я осторожно перевела взгляд в сторону. Сергей уже понял Дикаста без слов. Он стоял у своей части решетки боком к Бастет, будто просто прислушивался к ее рассказу, а на самом деле медленно, почти незаметно двигался вдоль прутьев. Ингвар делал то же самое с другой стороны, только еще тише, еще осторожнее, так, будто сам был частью тени. Оба искали одно и то же — место, где смогли бы протянуть руки друг другу. Место, где решетка давала хоть пол-ладони лишнего пространства.

Я тоже начала двигаться. Не сразу. По чуть-чуть. По полшага. С таким выражением лица, будто просто невольно тянулась к голосу Бастет и не замечала, куда ставила ноги. Сердце при этом уже стучало так сильно, что мне казалось: проклятая услышит его раньше, чем увидит движение.

— Нас не прокляли сразу, — продолжала Бастет, и голос ее стал глубже,