Читать книгу - "Наша седьмая весна или я стану твоей женой - Ольга ХЕ"

Фудзивара предложил перераспределение. Наша доля на южном тракте — единственное, что приносит стабильный доход. Была — единственное.

— Совет одобрил?

— Три голоса из пяти. Минамото воздержался. Хосокава — тоже. Но Асано поддержали Фудзивара, и вместе с голосом самих Фудзивара и... — он запнулся, и в его голосе появилась горечь: — И с нашим. Потому что я проголосовал за. Потому что Тадамаса пообещал компенсацию, которая... — пауза, — ...которой не будет. Я это знаю. Знал, когда голосовал. Но отказать ему — значит заявить о вражде, которую мы не можем себе позволить.

Аяме молчала. Слушала — и внутри, под маской дочерней тревоги, холодный, расчётливый разум раскладывал информацию по полочкам. Фудзивара давил. Методично. Последовательно. В каждом круге — одна и та же стратегия: медленное удушение дома Тачибана. Отрезать доходы. Ослабить позиции. Изолировать от потенциальных союзников. И когда дом достаточно ослабнет — поглотить. Тихо. Без крови. Без скандала.

Кроме крови — была. Каждый раз. Её кровь — под сакурой, между лопаток, на лепестках. Но эту связь Аяме ещё не видела. Не складывала: политическое давление Фудзивара — и нож в её спине. Два факта, которые она хранила в разных ящиках разума, не подозревая, что ключ к обоим — один.

— Отец, — сказала она мягко, — компенсация — какого рода?

— Обещание поддержки в Совете при следующем голосовании по вопросу наших земель в Ивасэ. Устное. Без свидетелей, кроме Тадамасы и его... — отец поморщился, — ...племянника. Рэна. Который улыбался так, будто делал нам одолжение, просто находясь в той же комнате.

Рэн. Имя скользнуло мимо Аяме — знакомое, но не значительное. Один из многочисленных Фудзивара, младшая ветвь, кузен главы клана. Она видела его при дворе — в каждом круге. Мягкое лицо, приятные манеры, талант растворяться в фоне. Из тех людей, которых замечаешь, только когда они заговаривают с тобой напрямую, — и забываешь, стоит им отвернуться.

— Тадамаса не сдержит слова, — сказала Аяме. Не спросила.

Отец посмотрел на неё — долго, с тем выражением усталого удивления, которое она видела в каждом круге примерно на этом этапе. Когда дочь начинала говорить вещи, которые девятнадцатилетняя девушка говорить не должна.

— Нет, — согласился он. — Не сдержит. Но у нас нет выбора, Аяме. Дом Тачибана... — он не закончил. Не нужно было.

Дом Тачибана умирал. Медленно, тихо, без драмы — как умирает дерево с подрубленными корнями. Ещё стоит, ещё зеленеет — но внутри уже пусто, уже сухо, уже мертво. И Фудзивара — тот, кто держит топор.

Приём у лорда Хосокава случился через четыре дня — по поводу, который Аяме не запомнила и не пыталась запомнить. День рождения чьей-то жены, или годовщина какого-то события, или просто очередной повод собрать нужных людей в нужном месте и напомнить всем, что дом Хосокава — существует, принимает, щедр.

Аяме пришла с отцом. Это было — необходимо: одна, без сопровождения, она была бы уязвима для пересудов. С отцом — она была дочерью дома, исполняющей долг. Тачибана Кэндзи выглядел лучше, чем четыре дня назад: выспался, побрился, надел парадное тёмно-зелёное. Спина — прямая. Подбородок — высоко. Бедность дома Тачибана была секретом, который знали все, но который все делали вид, что не знают. Этикет — милосердная ложь.

Зал приёмов Хосокава был просторным — светлое дерево, высокие потолки, раздвижные стены, открытые в сад. Февральский холод смягчался жаровнями, расставленными вдоль стен, и тёплым саке, которое разносили слуги в одинаковых серых кимоно. Гостей — больше, чем на вечере поэзии: пятьдесят, может шестьдесят. Шум голосов, смех, звон фарфора.

Аяме сканировала зал — привычно, автоматически, как дышала. Лица. Позиции. Кто с кем стоит, кто от кого отвернулся, кто смотрит и куда.

Кацуро — не было. Она проверила дважды и подавила укол разочарования. Не каждый приём, не каждый вечер. Терпение. У неё было время — до весны. Не так много, как хотелось бы, но достаточно, если играть точно.

Зато Фудзивара — были. Оба.

Тадамаса Фудзивара стоял у дальней стены — в кругу из четырёх или пяти мужчин, которые слушали его с выражением почтительного внимания. Высокий — выше большинства присутствующих, с узким, породистым лицом и глазами, которые Аяме в третьем круге мысленно сравнила с глазами ястреба: золотисто-карие, неподвижные, видящие всё и не выдающие ничего. Красивый — той холодной, отстранённой красотой, которая не согревает, а замораживает. В пятьдесят лет он выглядел на сорок, двигался на тридцать, думал — на сто.

Глава 10. Ночь у реки

Река Камогава в феврале была чёрной.

Не тёмной — именно чёрной: густой, непрозрачной, поглощающей лунный свет вместо того, чтобы его отражать. Она текла медленно, тяжело, как расплавленное стекло, и её берега — пологие, поросшие сухой зимней травой — казались краями мира. За рекой — огни далёких кварталов, дрожащие, как упавшие звёзды. До реки — тишина, холод и пустота, в которой можно было дышать.

Аяме стояла на берегу и считала вдохи.

Она знала, что он придёт. Знала — не из предчувствия, не из надежды. Из опыта. Пять жизней наблюдений дали ей карту его привычек, подробную, как военная схема: каждый маршрут, каждое любимое место, каждый час, который он проводил вдали от двора, вдали от обязательств, вдали от всех. Кацуро Минамото приходил к реке — сюда, на этот пологий берег у моста Сандзё — в ночи, когда Совет заседал допоздна. Всегда. В каждом круге. Один, без свиты, без охраны, в простом тёмном кимоно, которое делало его похожим на ронина или торговца — на кого угодно, только не на главу сильнейшего дома империи.

Ему нужна была тишина. Аяме понимала это лучше, чем ему бы хотелось знать.

Совет заседал сегодня — она проверила через Хану, через Кадзуко, через тонкую сеть связей, которую плела последние дни. Заседание тяжёлое: вопрос северных гарнизонов, перераспределение военных ресурсов. Кацуро будет говорить — много, жёстко, против Фудзивара. Вернётся — уставший, злой, с тем особенным напряжением в плечах, которое она научилась видеть даже через тяжёлую ткань.

И придёт сюда.

Она пришла раньше. За час. Стояла на берегу — в тёмно-лиловом кимоно поверх стёганного дзюбана, с шалью на плечах, с распущенными волосами, которые ветер трепал и путал. Холод кусал щёки, забирался под ткань, ледяными пальцами гладил шею — но Аяме не уходила. Ждала. Терпеливо, неподвижно, как ждёт цапля у воды — зная, что рыба придёт. Зная