Читать книгу - "Ненормальные - Мишель Фуко"

Таким образом, это знание изучает не преступного, а знающего субъекта. И, думаю, мы всё же можем заключить, что до конца XVIII века экономия карательной власти была такова, что природа преступления, особенно природа ужасного преступления, не подлежала рассмотрению.

Но как же произошла трансформация? Теперь мы переходим ко второй части этого вопроса. Сформулируем точнее: почему механизму карательной власти в определенный момент потребовалась связка с природой преступления? Почему в этот момент ей пришлось удвоить деление на дозволенные и недозволенные поступки делением индивидов на нормальных и ненормальных? Я хотел бы, по крайней мере, указать направление ответа на этот вопрос. Известно, историки говорят об этом в один голос, что XVIII век создал целый ряд научных и промышленных технологий. кроме того, известно, что XVIII век дал определение или, во всяком случае, схематический и теоретический вид ряду политических форм правления. Наконец, известно, что он ввел или развил и усовершенствовал государственные аппараты и все связанные с ними институты. Но также надо подчеркнуть то обстоятельство – лежащее, как мне кажется, в основе той трансформации, которую я сейчас пытаюсь охарактеризовать, – что XVIII век создал и еще кое-что. Он разработал то, что можно было бы назвать новой экономией властных механизмов: совокупность приемов – и в то же время аналитических формул, – которые позволяют взвинтить эффекты власти, уменьшив затраты на ее исполнение и интегрировав это исполнение в механизмы производства. Да-да, взвинтить эффекты власти. XVIII век нашел ряд средств или, точнее, нашел принцип, в силу которого власть, вместо того чтобы исполняться ритуально, церемониально, в виде отдельного действа, как это было с властью феодального строя и даже еще абсолютной монархии, сделалась непрерывной. Иначе говоря, она стала исполняться уже не посредством обряда, а посредством постоянно действующих механизмов надзора и контроля. Взвинтить эффекты власти – значит сделать так, чтобы властные механизмы избавились от неполноты, которая была свойственна им при феодальном строе и при абсолютной монархии. Вместо того чтобы целиться в отдельные точки, в отдельные участки, в индивидов, в произвольно определенные группы, XVIII век нашел механизмы власти, которые могли действовать, не делая пропусков, и распространяться на всю ширину социального поля. Взвинтить эффекты власти – значит сделать их в принципе неминуемыми, то есть оторвать от принципа произвола суверена или доброй воли и превратить в безоговорочно фатальный и необходимый закон, в принципе тяготеющий одинаковым образом над всеми. Взвинчивание эффектов власти – но и удешевление власти: XVIII век ввел в оборот целый ряд механизмов, благодаря которым власть стала требовать гораздо меньших затрат – финансовых, экономических затрат, – нежели при абсолютной монархии. Снижаются издержки на власть в том смысле, что становится меньше возможностей сопротивления, недовольства, бунта по сравнению с тем, сколько могла пробудить их монархическая власть. И наконец, сужается ареал, доля, площадь всевозможных проявлений неподчинения и беззакония, которые монархическая власть была вынуждена усмирять. За взвинчиванием эффектов власти, за снижением экономических и политических издержек власти следует ее интеграция в процесс производства: вместо власти, которая действовала главным образом путем присвоения продуктов производства, XVIII век создаст властные механизмы, способные включиться прямо в производственные процессы, сопровождать их на всём пути развития и действовать в виде контроля и постоянного наращивания производства. как вы понимаете, я схематически описываю то, что объяснял вам, говоря два года назад о дисциплинах 6 . коротко можно сказать так: буржуазная революция была не просто завоеванием новым социальным классом тех государственных аппаратов, которые медленно выстраивала абсолютная монархия. Она была не просто организацией некоей совокупности институтов. Буржуазная революция XVIII – начала XIX века была изобретением новой технологии власти, ключевыми элементами которой являются дисциплины.

Сказав об этом (и еще раз сославшись на предшествующие разборы), я хочу перейти к тому, что характерными примерами этой новой технологической системы правления являются, на мой взгляд, уголовная практика и организация карательной власти. Во-первых, в конце XVIII века мы имеем дело с карательной властью, опирающейся на такую частую сеть надзора, что преступление в принципе уже не может пройти незамеченным. Таким образом, лакунарное правосудие уходит в прошлое, уступая место судебно-полицейскому аппарату надзора и наказания, который устранит в рамках исполнения карательной власти последние пропуски. Во-вторых, новая технология карательной власти необходимым и очевидным образом соотносит преступление и наказание, используя ряд приемов, первыми в котором идут публичность дебатов и принцип внутренней убежденности. Отныне преступлению непременно должно будет соответствовать наказание, причем наказание это должно будет исполняться публично и при условии общедоступного наблюдения. И наконец, третья особенность новой технологии карательной власти: наказание должно будет исполняться таким образом, чтобы кара была справедливой в меру необходимости предотвращения дальнейших преступлений и не более того. Вся эта избыточность, вся эта грандиозная экономия ритуальной и ослепительной траты карательной власти, вся эта экономия, несколько примеров которой я вам привел, теперь сменяется экономией, основанной уже не на дисбалансе и избытке, а на мере. Теперь нужно найти некую общую меру преступления и кары, общую меру, которая позволит подобрать наказание, не более чем достаточное для того, чтобы покарать преступление и воспрепятствовать его повторению. Эта общая мера, которую пришлось искать новой технологии власти, есть то, что сами судьи называют интересом или основанием преступления: это элемент, который может рассматриваться как смысл преступления, принцип его возникновения, повторения, подражания ему другими, его возрастающей частоты, – короче говоря, своего рода опора реального преступления в том виде, в каком оно совершено, и возможная опора аналогичных преступлений, совершаемых другими. Эта естественная опора преступления, это основание преступления как раз и должно послужить общей мерой. Именно этот элемент наказание должно будет воспроизвести внутри своих механизмов, чтобы нейтрализовать опору преступления, противопоставив ей как минимум столь же сильный или чуть более сильный элемент таким образом, чтобы эта опора оказалась нейтрализована; именно на этом элементе наказание будет основываться, следуя умеренной экономии в точном смысле этого определения. Основание преступления или интерес преступления как его основание – вот что уголовная теория и новое законодательство XVIII века определит как общий элемент преступления и наказания. На смену грандиозным дорогостоящим ритуалам, в ходе которых жестокость наказания повторяла жестокость преступления, приходит выверенная система, в рамках которой наказание не несет в себе и не повторяет преступление, а просто направляется на интерес этого преступления, вводя в игру подобный, аналогичный интерес, лишь чуть-чуть более сильный, чем интерес, послуживший опорой преступления. Именно этот элемент, именно этот интерес-основание преступления является новым принципом экономии карательной власти и сменяет собою принцип жестокости.

Исходя из этого, как вы понимаете, возникает целая серия новых вопросов.