Читать книгу - "Эмоциональная регуляция. Научные методы повышения устойчивости - Итан Кросс"

платье и объявлял, что женится сам на себе. Ранее в том же году пресса нападала на него за то, что он в разгар сезона отправился в «отпуск» на 48 часов в Лас-Вегас и пропал на четыре дня. Но после двух успешных сезонов подряд Джексон понял, что способность Родмана поддерживать почти нечеловеческий уровень борьбы и целеустремленности на площадке зависел от его умения время от времени дистанцироваться от игры. Как говорил его товарищ по команде Стив Керр: «Деннис был эксцентриком, но, думаю, ему все удавалось, так как Фил и Майкл понимали: ему нужно давать определенную свободу, чтобы получить максимум отдачи на площадке. И они многое ему позволяли»[129].

Когда я смотрю на выходки Родмана, то вижу в нем не просто любителя вечеринок, пренебрегающего своими обязанностями. Я вижу человека, который использует отвлечение внимания и избегание в качестве стратегий для регулирования эмоций. Стремление Родмана отойти от стресса и тревоги, связанных с крайне напряженной профессиональной деятельностью, — эффективный противовес для концентрации и решительности в день игры. Как хороший тренер, Джексон прекрасно это понимал. Размышляя о том годами позднее, Родман говорил: «Думаю, Фил сообразил: мне всегда нужно делать то, что хочу. Так они получат стопроцентную отдачу, когда я выйду на площадку»[130].

Необычный подход Родмана к преодолению сильных перегрузок, которые испытывает звезда NBA, доказал свою эффективность. Он не только продолжил играть на высоком уровне после своего загула в Лас-Вегасе, но в четвертой игре финала сделал четырнадцать подборов всего за 29 минут игры[131] (для сравнения: 15 подборов в среднем за игру сделали его ведущим игроком по этому параметру в лиге в рамках регулярного сезона). The Bulls выиграли четвертую игру, а затем и свой шестой чемпионат NBA за восемь лет. Родман попал в Зал славы баскетбола и остается одним из самых знаменитых игроков-защитников всех времен. И он добился этого, делая то, что, по мнению многих, несовместимо с эффективной эмоциональной регуляцией: в выдающуюся карьеру, предъявляющую к нему столь высокие требования, он встраивал здоровую порцию избегания.

Что касается бабушки, я много лет ломал голову над ее явным нежеланием обсуждать прошлые переживания. Я балансировал между беспокойством за то, что она держала в себе эмоции, связанные с тем травматическим временем, и стремлением понять, не является ли ее поведение отклонением от нормы — может, у нее психологические сверхспособности. Но семидесятилетняя женщина, рассказывающая о последних словах своего отца на видео, которое я смотрел, не была стоиком. Эмоции переполняли ее, она вернулась в прошлое и в полной мере заново переживала отголоски травмы. Я не ошибался в том, что бабушка подавляла эмоции в повседневной жизни. Безусловно, она это делала. Но я не понимал — по крайней мере, тогда, — что ее сверхспособность заключалась не в отрицании, а в гибкости, которую она проявляла, перенаправляя свое внимание.

После просмотра видеоинтервью с бабушкой в Музее холокоста я поговорил с мамой. И в итоге осознал, что мое представление о бабушкиной эмоциональной жизни было неполным. Со слов матери, в детстве я не понимал многого, что касалось Бабби. Я видел только, что она уклонялась от разговоров о прошлом. Но выяснилось, что другим людям она все-таки рассказывала о своей жизни во время войны. Мама вспомнила, как однажды они случайно встретились со старым другом бабушки в продуктовом магазине. Оказалось, что они вместе скрывались в польских лесах. На пути домой Бабби подробно рассказывала маме о том, что им пришлось пережить в военные годы. Стало ясно, что она не полностью заблокировала воспоминания о том времени, как иногда казалось со стороны. Она просто избирательно подходила к тому, как в них погружаться.

Более глубокое понимание ее внутреннего мира помогло разгадать загадку, над которой я подсознательно бился с тех самых пор, когда ребенком объедался картофельными драниками и кугелем из лапши у нее на кухне. Бабушка была человеком, перенесшим невообразимо тяжелую психологическую травму, формально никак не проработанную (в послевоенной культуре, в которой она воспитывалась, психотерапия подвергалась стигматизации). И тем не менее казалось, что ни ее страшный опыт, ни нежелание рассказывать о суровых испытаниях, выпавших на ее долю, не оказали длительного негативного влияния на ее жизнь. Несмотря на тревоги и хаос, через которые она прошла в возрасте 20–30 лет, — спасение от геноцида, бездомность, вынужденную миграцию и бедность, — ее жизнь началась и завершилась в атмосфере счастья и успешной самореализации. Она иммигрировала в Соединенные Штаты, завела семью и стала вполне удовлетворенным судьбой человеком, на чью долю выпало невероятно тяжелое прошлое.

Бабушка не встречалась со своей травмой «лицом к лицу», то есть не делала того, что в современном обществе считается здоровым и полезным: никакой психотерапии, стадии горевания или внешних проявлений контакта со своими чувствами. В отношении своей скорби она использовала так называемое раздельное мышление (компартментализацию) и периодически проживала тяжелые эмоции, не подавляя их. И судя по всему, этот, казалось бы, стоический, избегающий способ совладать с ними вполне ее устраивал.

Между тем до сих пор сохраняется ошибочное представление о том, что избегание эмоций токсично[132]. Я называю это мифом об универсальном подходе, предполагающим, что мы всегда должны смотреть в лицо тяжелым чувствам, выражать их и прорабатывать, а стремление их избегать и подавлять продлевает страдания[133], закрепляя и усиливая психологический дискомфорт. Первым, кто высказал эту идею, был Аристотель, а Фрейд сделал ее популярной несколько веков спустя. Перенесемся в настоящее, когда такие термины, как «компартментализация», «подавление» и «отказ», появляются в социальных сетях, зачастую в негативном свете.

Есть веские причины тому, почему миф об универсальном подходе сохраняется. Работа Фоа и Козака, наряду с многолетними трудами других ученых, показала, что в долгосрочной перспективе избегание порой приводит к разрушительному эффекту. Исследования говорят, что совладание со стрессовыми ситуациями с помощью хронического избегания, отрицания, преуменьшения или сглаживания проблемы могут сделать ее еще более травмирующей. Кроме того, оно тесно связано с развитием повышенной тревожности и депрессии. Это находит подтверждение у представителей разных демографических групп: от студентов колледжей до пациентов кардиолога. Одно исследование, в котором велось наблюдение за взрослыми участниками в течение десяти лет, показало, что избегающее совладание[134] не только предсказывало развитие депрессии в будущем, но и со временем создавало для людей еще больше проблем в жизни.

Проще говоря, нет никаких сомнений, что хроническое избегающее поведение приносит вред. Это слишком прямолинейный способ, который используется для решения самых разных эмоциональных проблем, — как если бы вы держали дома только один инструмент для ремонта — молоток. Но мы забываем, что для определенных работ