Читать книгу - "Путеводитель по Шекспиру. Греческие, Римские и Итальянские пьесы - Айзек Азимов"

Все заговорщики занимают высокое положение, однако им необходим более авторитетный лидер. Цинна говорит:

О Кассий, если б мог ты

И доблестного Брута к нам привлечь.

Акт I, сцена 3, строки 140–141

Чуть позже Каска объясняет:

Народ глубоко почитает Брута.

То, что казалось бы в нас преступленьем,

Поддержкою своею, как алхимик,

Он в доблесть претворит и в добродетель.

Акт I, сцена 3, строки 157–160

Иными словами, авторитет Брута необходим заговорщикам, чтобы превратить чудовищное злодеяние в добронравное деяние.

Кассий сообщает собравшимся свой план, как соблазнить «доблестного» Брута с помощью фальшивых писем, и даже просит заговорщиков помочь доставить их.

«Нет у меня причины личной…»

Действие перемещается в дом Брута. Брут не может уснуть. Он хочет присоединиться к заговору, но для этого требуется какая-то благородная причина. Он не может признаться ни другим, ни даже самому себе, что поддался искусной игре Кассия на тщеславии Брута. Он говорит:

…нет у меня

Причины личной возмущаться им,

Лишь благо общее. Он ждет короны;

Каким тогда он станет, вот вопрос.

Акт II, сцена 1, строки 11–13

Похоже, это и есть та «благородная причина», которую искал Брут: как власть изменит Цезаря. Брут решает, что он изменится в худшую сторону.

Пусть будет он для нас яйцом змеиным,

Что вылупит, созрев, такое ж зло.

Убьем его в зародыше.

Акт II, сцена 1, строки 32–34

Иными словами, Брут думает о предупредительном убийстве. Цезаря нужно убить не потому, что он тиран, а потому, что он может стать тираном.

В этом аргументе есть своя логика. История убедительно доказывает, что власть развращает, а потому тирана лучше устранять прежде, чем успел развратиться. Что было бы, если бы Адольфа Гитлера убили в 1932 г.?

И все же такая точка зрения опасна. Если мы согласимся считать справедливым убийство, предшествующее тирании, а не являющееся наказанием за нее, то кто из нас сможет считать себя в безопасности? Никакой правитель не будет застрахован от подозрения в стремлении к тирании, которое рано или поздно проявит себя.

«Сам Эреб…»

Брут получает фальшивые письма, подготовленные для него Кассием, и заставляет себя поверить в благородство задуманного предприятия. Ясно, что Брут собирается примкнуть к заговору, однако его мучит совесть.

Когда заговорщики входят в его дом под прикрытием масок и темноты, Брут осознает постыдность такой конспирации. Он говорит, что участие в заговоре приводит к необходимости прятать лицо:

Ведь если ты его не приукрасишь,

То сам Эреб и весь подземный мрак

Не помешают разгадать тебя.

Акт II, сцена 1, строки 83–85

В одном из самых поэтичных греческих мифов Эреб изображен сыном Хаоса, братом Ночи и отцом Судеб. Однако связанных с ним легенд нет, и в поэзии Эреб, как и здесь, используется в качестве воплощения тьмы. (Иногда Эребом называют некую подземную местность по пути к Аиду.)

«…И Цицерона?»

Все заговорщики в сборе, и Брута официально принимают в их ряды. Кого привлечь еще?

Кассий спрашивает:

Не стоит ли склонить и Цицерона?

Я думаю, он тоже будет с нами.

Акт II, сцена 1, строки 141–142

Цицерон пользовался в Риме большим авторитетом. В век всеобщей продажности его считали честным человеком, борцом за высокие идеалы. Он был подлинным республиканцем и поддерживал идею сохранения республики, возглавляет которую честный и справедливый сенат. Конечно, Цицерон возражал бы против провозглашения Цезаря царем. Все соглашаются, что Цицерон был бы отличным пополнением их рядов.

Все, кроме Брута, который говорит:

О нет, ему не надо открываться.

Акт II, сцена 1, строка 150

Согласно Плутарху, Цицерона отвергли, так как сочли его недостаточно решительным и побоялись, что он выдаст заговорщиков.

Действительно, Цицерон был честным гражданином, но при этом не обладал физическим мужеством и большую часть жизни не мог без дрожи смотреть в лицо опасности.

Когда буйный аристократ Клодий (см. в гл. 11: «Кальпурния!») решил запугать Цицерона и напал на его свиту со своими головорезами, Цицерон бежал из страны и довольствовался тем, что писал письма с жалобами на обидчика. Когда в 52 г. до н. э. Клодия убил Милон, возглавлявший соперничавшую с ним группу, Цицерон хотел защищать Милона, но враждебно настроенная толпа заставила его умолкнуть.

Во время гражданской войны между Помпеем и Цезарем Цицерон занял постыдную позицию, пытаясь не оказаться между молотом и наковальней и боясь решительно занять чью-нибудь сторону.

Поэтому у заговорщиков были основания не полагаться на Цицерона, от смелости которого могла зависеть их общая безопасность.

Однако Шекспир заставляет Брута высказать другую точку зрения. Брут возражает, потому что

Он [Цицерон. – Е. К.] никогда поддерживать не станет

Того, что начали другие.

Акт II, сцена 1, строки 151–152

Брут намекает на тщеславие Цицерона: если знаменитого оратора не сделают вождем, он откажется присоединиться к заговору. Известно, что Цицерон был ужасно тщеславен, но не больше, чем Брут (по крайней мере, тот Брут, которого изображает Шекспир).

Конечно, Брут присоединился к заговору, который «начали другие», но тут же хладнокровно присвоил себе право принимать решения и определять стратегию и тактику. Кассий предлагает кандидатуру Цицерона, но Брут налагает на нее вето. Это соперничество продолжается в течение всей пьесы. Кассий делает разумные и практичные предложения, но Брут неизменно отвергает их.

«Жертв заклатели, не мясники»

Почти тут же Брут заставляет заговорщиков принять неверное решение, делающее крах неизбежным.

Кассий предлагает убить не только Цезаря, но и Антония. Если все согласны на убийство диктатора, то предложение убить и Антония совершенно разумно. Каждая атака приводит к контратаке, что подразумевает необходимость принятия мер по ее предотвращению. Если Цезарь будет убит, а Антоний останется жив, этот опытный, популярный среди солдат полководец получит возможность нанести ответный удар. Если так, то почему бы не убить и его?

Но Брут говорит:

Не слишком ли кровав наш путь, Кай Кассий, —

Снять голову, потом рубить все члены?

В смертоубийстве гнев, а после злоба.

Антоний – лишь