Читать книгу - "Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски"

это привело к кризису чувства принадлежности к национальному сообществу. Частью какого сообщества, какого класса, какого движения можно было чувствовать себя в этом контексте? В 1990-х годах ответ на этот вопрос уже не давался так легко.

Этот кризис в традиционном представлении о принадлежности создал потенциал для каждого искать новые способы почувствовать себя частью какого-то сообщества, либо присоединяясь к новому, либо пытаясь дать место более мелким и конкретным сообществам в пределах аргентинской нации. Идентичности стали более фрагментированными, конкретными и эфемерными. Более локальные и более «глобализованные» идентичности начали конкурировать с нацией как с основной системой ценностей.

Развлечение, модели потребления и вовлечение в более локализованные группы приобрели актуальность, когда дело дошло до формирования чувства принадлежности, особенно среди молодежи. Футбол был одним из наиболее подходящих пространств. С самого начала он способствовал формированию групп идентичности, но в эти годы футболка команды была одним из последних оставшихся символов, способных вызывать коллективные эмоции (неслучайно именно футболка национальной сборной позволила выразить националистический пыл – редкое явление за пределами спорта). Поддержка своей команды стала настолько важна, что для ее описания был придуман новый термин – el aguante[230]. Оставаться верным команде в хорошие и плохие времена, ходить на стадион и всегда поддерживать своих, а также драться с соперниками, если надо, стало обязанностью каждого настоящего футбольного фаната (что, в свою очередь, привело к эпизодам насилия среди фанатов, которые достигли накала, редко наблюдаемого в предыдущие десятилетия). Новая легитимность, которую в те годы приобрела эта страсть, позволила многим женщинам стать футбольными болельщицами, что ранее считалось неприемлемым, учитывая доминирующие представления о женственности.

Фактически футбольная культура и этика el aguante стали общим языком, который проник в другие области. Например, его можно было найти в новом музыкальном поджанре, известном как рок-барриал или рок-чабон. В предыдущее десятилетие мир рока претерпел важные изменения. Если в 1970-х годах это было единое движение, преданное (хотя и слабо) отражению ситуации в стране, то к 1980-м оно стало раздробленным и в значительной степени деполитизированным. Манеры звезды и утонченность, которые развились у некоторых из его главных представителей, увеличили дистанцию с публикой, особенно с теми, кто желал бунта. Ветвь поп-музыки, которая появилась во время правления Альфонсина, даже, казалось, прославляла счастье и поверхностность.

Учитывая этот контекст, рок-барриал появился как альтернатива для растущего числа молодых людей из низших классов и обедневших средних слоев. В музыкальном плане он был довольно прост, а его тексты ностальгически говорили о мире детства, утверждали этику преданности соседству, оплакивали конец рабочего мира и критически излагали бедность и коррупцию. Эти песни были политизированы, но иначе, чем в 1970-х годах: проблема была уже не в стремлении общества интегрироваться в общество «костюмов», а скорее в исключении. Однако самым важным новшеством была аудитория, которая следовала за группами, как футбольные хулиганы следовали за своими командами, и активно участвовала в их концертах. Идентичность, которую приняли фанаты рок-барриала, выражала оппозицию коммерциализации в музыке и миру chetos (мажоров), презираемых за богатое происхождение, а также за неискреннее или «фальшивое» отношение.

Но именно кумбия была ритмом, который пленил множество граждан по всей стране (за исключением Кордовы, где ей не удалось сместить куартето), а затем распространил свое влияние на средний и высший класс. В 1980-х годах она пережила заметное коммерческое расширение. Открылись сотни танцевальных клубов, особенно на окраинах крупных городов, и некоторые артисты добились большой известности, особенно в 1990-х годах, когда кумбия заняла свое место в СМИ. Ее тексты говорили о повседневных темах – любви, ревности, деньгах, сексе, счастье. Некоторые из наиболее популярных песен были пикантного содержания.

К концу 1990-х годов появился поджанр, который изменил все. В попытке выразить реальность жизни бедных, а также привлечь внимание звукозаписывающих компаний группа молодых артистов, некоторые из очень скромных семей, придумали новый стиль. Опираясь на элементы гангста-рэпа, охватившего Соединенные Штаты, они писали кумбии с текстами-свидетельствами, рассказывая эпизоды из жизни самых маргинализированных слоев: они говорили о насилии, наркотиках, тюремном заключении и угнетении. Их песни выражали народную гордость, критикуя дискриминацию, которой они подвергались, и выступая против chetos и богатых, полиции и коррумпированных политиков. Кумбия вильера, как ее называли, вскоре стала чрезвычайно распространенной, и ее продвижение приостановилось, только когда в 2001 году государство запретило СМИ транслировать эту музыку, заявив, что она подстрекает к употреблению наркотиков и преступности.

Неолиберальная фрагментация также заставила многих выбрать религию как способ подарить мимолетное чувство принадлежности и укрепить связи солидарности между людьми. Опросы показывают устойчивый рост религиозных убеждений. Образ католической церкви в эти годы улучшился, и, возможно, число тех, кто идентифицировал себя с ней, увеличилось. Однако, поскольку католицизм был так тесно связан с нацией, все больше людей искали применения своей религиозности за пределами римского христианства.

Действительно, именно определенные протестантские конфессии и движения – в частности, пятидесятнические церкви – обещали многим восстановить разрушенную общинную связь. С 1980-х годов число верующих евангелистов, полвека назад незначительное, быстро увеличилось. Формы поклонения, гораздо менее связанные с ритуалом, более доступные для обычного человека и – особенно среди пятидесятников – сосредоточенные на обещании исцеления и чудес, были весьма привлекательны для самых маргинализированных слоев населения. К концу 1990-х годов в Большом Буэнос-Айресе на каждые несколько кварталов приходилось по церкви, и, по разным оценкам, почти 20 % беднейших жителей этого района обратились в новую веру.

Примерно в то же время распространялись афробразильские религии, в частности умбанда, и процветали культы популярных святых, не признанных католической церковью. В каждом регионе были свои культы, но один, посвященный Гаучито Хилю[231], в 1990-х годах пережил экспоненциальный рост и в итоге захватил всю страну (опрос 2008 года показал, что 44 % аргентинцев верили в его силу). Аргентина перестала быть католической страной с несколькими религиозными меньшинствами и стала страной многих конфессий.

Ослабление способности государства к интеграции также проложило путь к глубокому переосмыслению мифа о белой и европейской Аргентине. Начиная с 1990-х годов впервые в XX веке появились признаки того, что «чернота», традиционно являющаяся оскорблением или источником стыда, стала символом непокорной гордости среди низших классов. Это было особенно заметно в кумбии и куартето, последователи которых защищали свою идентичность как negros cabeza – ссылаясь на свой темный цвет лица и скромные средства, а не на какое-либо африканское происхождение – и взяли за привычку пренебрежительно относиться к chetos/rubios (мажорам/светлокожим).

В то же время среди коренных народов страны, решивших восстановить свои культурные традиции и обрести видимость и уважение, также возродился энтузиазм. Произошел заметный процесс реэтнизации, включая возрождение таких групп, как ранкульче, уарпес и селькнам, которые объявили уничтоженными. После столетия невидимости некоторые афроаргентинские группы