Читать книгу - "Русская ловушка: Исторические решения, которые подвели к пропасти - Дмитрий Яковлевич Травин"

дело[1027]. Генрих II говорил, «что парламент не имеет власти до тех пор, пока он [король] не пошлет ему свои письма, необходимые для начала ежегодной сессии»[1028]. В основном этот король использовал парламенты как публичную сцену, с которой информировал местные элиты о своих решениях, действиях и победах[1029]. Как-то раз в правление Людовика XIII на заседании Парижского парламента королевский адвокат Сервен «попытался протестовать и произнес пылкую речь в защиту того, что он считал правами народа и справедливостью, после чего упал без чувств к ногам короля. Той же ночью он умер, не приходя в сознание»[1030]. Противостояние власти, столь привычное для современных демократий, было тогда делом излишне волнительным.

Последний раз Парижский парламент усилился во времена Фронды при малолетстве Людовика XIV. Парламентарии на фоне народных волнений, сотрясавших Париж, не только отказались от регистрации нового эдикта, но объявили о создании ассамблеи делегатов, призванных реформировать государство. «Судейские крючки» отрицали полноту королевской власти, учреждая тем самым «теневую власть судей». Помимо прочего, они требовали отмены королевских указов о заключении людей под стражу без суда и следствия[1031][1032]. Тем не менее по окончании Фронды централизация власти продолжилась. В частности, Людовик XIV ограничил право парламентов на ремонстрацию[1033]. «Двор стал единственным реальным источником власти и богатства, поглотив властные прерогативы парламента и всецело подчинив себе бюрократический аппарат»[1034][1035].

Существовали, правда, и другие институты ограничения власти монарха. Например, «взять деньги из королевской казны можно было только с позволения Счетной палаты. Когда в 1610 г. Марии Медичи (вдове Генриха IV. – Д. Т.) потребовалась немалая сумма на поездку двора в Гиень, Счетная палата трижды отказала ей в разрешении. В результате обошлись без него: приехали и вывезли 40 повозок по 30 000 ливров в каждой, оставив в казне только 400 000 экю»[1036].

Имелись, правда, иные, более рациональные формы сопротивления, чем протест. Правительство в ту эпоху, когда бюрократия была еще слаба, не всегда могло настоять на своих решениях, если парламент им сопротивлялся. Чиновничество на местах саботировало выполнение тех указов, которые он не завизировал. Поэтому королю для работы с парламентариями требовалось не только силовое воздействие, но также способность манипулирования, включая подкуп. Абсолютизм – это отнюдь не возможность вытворять все, что хочешь. Король должен был считаться с интересами разных групп даже тогда, когда они с трудом могли за себя постоять в прямом столкновении с монархией[1037]. Словом, все определялось конкретным соотношением сил, а не формальными нормами[1038]. Твердая власть находила средства влиять на строптивый парламент, а слабая – временно отступала[1039].

Французская история повторилась в Пьемонте, причем в ускоренном темпе. Это небольшое государство было разделено в середине XVI в. между Францией и Испанией. Стало ясно, что при отсутствии своей армии придется кормить чужую. И потому, как только независимость была восстановлена в результате мирного договора, прекратившего итальянские войны, герцог Эммануил Филиберто созвал сословия, получил от них много денег, сформировал большую по тем временам армию, а затем прекратил парламентаризм раз и навсегда[1040].

В Испании все было гораздо сложнее. Испанский пример, пожалуй, лучше любого другого демонстрирует нам, что парламенты собирались именно для взыскания денег на королевские нужды, а не для управления страной. Хотя реальное участие в репрезентативных институтах элиты начинают принимать лишь в XIII–XIV вв.[1041], кортесы в разных испанских государствах формируются раньше. Пиренейский полуостров представлял собой тогда одно из самых опасных мест в Европе, поскольку в ходе Реконкисты христиане постоянно сражались с мусульманами. Уже в конце XII в. кастильский король, желавший начать войну, просил денег у кортесов, поскольку должен был платить жалованье мобилизуемым дворянам-идальго[1042]. Обществу приходилось выбирать, раскошеливаться ли на содержание армии или терпеть риск оказаться под властью мавров. Сложность этого выбора хорошо отражает история, случившаяся в Сеговии в 1275 г. Избиратели убили депутата, согласившегося на введение налога без разрешения горожан[1043]. Как раз в это время (1265–1275 гг.) кастильский король Альфонсо X начал радикально трансформировать фискальную систему. Кортесы стали вотировать важнейшие экстраординарные налоги – servicios. А кроме них, монарх получал деньги с тех, кто был на виду и кого, соответственно, нетрудно было так или иначе обложить: с овец, евреев и священников[1044]. В 1338 г. Альфонсо XI продолжил реформу, сделав однозначную ставку на косвенные налоги. Важнейшим из них стала взимавшаяся со сделок алькабала – подать, которую в свое время на Пиренейском полуострове установили еще арабы. Поначалу это был экстраординарный налог, вотировавшийся кортесами, но с 1342 г. он стал постоянным. А после 1400 г. алькабала взималась уже независимо от кортесов. Этот налог, который, как все косвенные налоги, сравнительно легко было брать с народа и который не могли заблокировать представители этого народа, давал примерно три четверти ординарных доходов бюджета. Тем не менее значение экстраординарных сборов, осуществлявшихся через кортесы, оставалось высоким. Их размер, естественно, различался год от года: в период войн повышался, в мирное время снижался. Но после 1429 г. они всегда превышали доходы ординарные, причем при католических королях Фернандо и Изабелле на 85%[1045].

В кастильских кортесах поначалу, естественно, заседали представители разных сословий. В одной из петиций 1393 г. говорилось, что король не должен назначать новых налогов, прежде «чем не будут созваны и не соберутся три чина, которые должны являться в кортесы»[1046]. Но в начале XV столетия они «являются уже почти исключительным собранием представителей третьего сословия и притом не от всех общин, а только от некоторых привилегированных. <…> В начале XVI в. сословное представительство дворянства совершенно исчезает»[1047]. Эту метаморфозу практически невозможно объяснить, исходя из представлений о парламентариях, обладающих властью: почему привилегированное сословие оказалось лишено права участвовать в управлении страной, тогда как непривилегированное сохранило права? Но если исходить из подчиненной роли парламентов, то все встает на свои места. Кортесы – это прежде всего орган, дающий монарху деньги для войны. Для переговоров о деньгах он приглашает лишь тех, кому так или иначе придется раскошеливаться. А тех, кто не платит подати, нет смысла и приглашать[1048]. Пусть занимаются тем, для чего созданы Господом. Пусть воюют на разных фронтах, а не просиживают штаны в залах для заседаний.

«Просиживать штаны» приходилось делегатам от общин. При этом, как и в других европейских странах, парламентарии не только сдавали деньги на военные нужды, но могли вести переговоры с монархом, выторговывая