Читать книгу - "На коне: Как всадники изменили мировую историю - Дэвид Хейфец"

советуясь с ними, Угэдэй полагался на систему быстрых почтовых лошадей. Монгольский ям, созданный по образцу древней персидской почты, мог всего за месяц доставить сообщение из Армении в Каракорум.

Такая скорость стала возможна благодаря размеру и плотности сети ямов: между столицей Угэдэя Каракорумом, например, и Пекином, было устроено 37 почтовых станций, по одной на каждые 25 км[545]. Согласно Марко Поло, всего в системе было 10 000 почтовых станций и 200 000 лошадей. И наконец, особенно резвые лошади, натренированные скорее для спринта, чем для выносливости, позволяли курьеру покрывать до 300 км в день.

На самом деле существовало несколько отдельных почтовых систем: одна, описанная выше, передавала срочные дипломатические сообщения по Европе и Азии. Вторая доставляла только сверхсекретные письма, которыми обменивались члены правящей семьи. Третья перевозила тяжелые грузы, например подарки, и двигалась в неспешном, зато безопасном темпе. Местные ханы Чингисиды часто злоупотребляли ямской системой, используя почтовых лошадей для своих собственных коммерческих нужд. Монгольские ханы все чаще занимались крупным бизнесом: рынки скота и предметов роскоши возникали в пустой степи повсюду, где бы ни разбил Угэдэй свой лагерь. Расправившись со всеми соперниками в степи и установив единый налог на границах империи, монголы добились того, что купцы стекались ко двору Угэдэя, в изобилии поставляя ему и его окружению товары по низким ценам. Монголы знавали бедность, зато теперь могли купаться в роскоши[546].

Монгольский двор с самых первых шагов налаживал деловое партнерство с известными купцами. Один такой купец из Центральной Азии, по имени Хасан Хаджи, стал первым помощником самого Чингисхана, которому он продавал прекрасных лошадей с запада в обмен на соболиные и беличьи шкурки. Возможно, Хасан Хаджи был заодно послом или шпионом Чингисхана – в Центральной Азии торговцы лошадьми частенько брали на себя эту роль. Преемники Хасана Хаджи управляли прибыльными торговыми домами в интересах Угэдэя и его семьи, занимая у своих покровителей деньги и отдавая им до 70% прибыли. Иностранные купцы вынуждены были торговать через хана, обменивая свои серебряные монеты на бумажные монгольские деньги и покупая на них товары для перепродажи[547].

Установив такие порядки, монгольский хан добился того, что в руки ему стекались огромные богатства, которые затем с поразительной расточительностью проливались на простых монголов. Угэдэй частенько открывал свою сокровищницу для всех желающих, разрешая каждому увезти с собой сколько угодно золота и серебра[548]. Преданность коневодов, которую хан покупал подарками, по-прежнему нужна была ему больше злата. Чингисиды произвели в торговле революцию, которая перенаправила поток азиатских богатств в руки монголов и укрепила их лояльность власти и политическую сплоченность.

Новообретенное богатство монголов превратило их из продавцов лошадей в покупателей. Монгольская элита охотно коллекционировала коней из Трансоксианы и Ирана. Выращенные в мягком климате Западной Азии, эти лошади были выше и сильнее монгольских. Летописцы называли их 異 (yi) – «необыкновенными лошадьми». Кое-каких лошадей монгольские вассалы отдавали в уплату налогов, но существовала и активная коммерция. И хотя свидетельства фрагментарны, можно предположить, что каждый год по всей Азии продавалось и покупалось до 500 000 лошадей, общей стоимостью от 1 до 5 млрд долларов на современные деньги. Богатые ханы получали огромный доход, который затем делили между миллионом монголов. Спрос на «необыкновенных лошадей» был таким, что торговцам приходилось везти тяжелых боевых коней даже из Франции. Лошади были самым ценным товаром в Монгольской империи. Монгольская революция привела к массовому оттоку торговли с оседлой периферии в богатую, мощную и умиротворенную степь.

После смерти Угэдэя, настигшей его во время легендарной попойки в 1241 г., власть в конце концов перешла к его племяннику Мункэ. В отличие от расточительного кутилы Угэдэя, новый хан придерживался традиционалистских взглядов, свойственных простому монгольскому коневоду. Злоупотреблений он не терпел и настаивал, чтобы богатые ханы платили за использование почтовой системы в личных интересах. Как бы ни процветали в тот момент монголы, Мункэ понимал, что, только оставаясь в степи, они могут сохранить свою империю единой и избежать участи, постигшей чжурчжэней, киданей и сельджуков, – ассимиляции. Он считал, что монголы должны править из Каракорума и собирать дань с оседлых народов, но не жить среди них.

В середине XIII в. Мункэ правил государством размером 12 млн кв. км – восемью процентами мировой суши, а его владения простирались от Желтой реки в Китае до Дуная на западе и от Волги на севере до Пенджаба на юге. И тем не менее Мункэ отправил своих братьев Хулагу и Хубилая раздвигать границы империи еще дальше[549]. Возможно, занять двух этих амбициозных лидеров делом было разумной идеей. Итак, Хулагу послали завоевывать Ближний Восток, а Хубилая – воевать с Сун, закрепившимися в Южном Китае. Судьба этих двух братьев-завоевателей иллюстрирует те очень разные трудности, с которыми столкнулись монголы, пытавшиеся распространить свою власть за пределы степи.

В 1258 г. Хулагу укрепил власть монголов в Иране, где подобные степным природные условия подходили для размещения монгольских военных поселений. Потом он вспомнил о древней кровной вражде с другой группой тюрков-кипчаков – с мамлюкскими султанами, которые правили в Каире и Дамаске[550]. Поводом к войне послужил, как всегда, отказ мамлюков выдать кипчаков, бежавших от прошлых монгольских вторжений. Мамлюки не набирали наемников из степи, как это делал хорезмшах. Их тренированные всадники ездили на превосходных, дорогих жеребцах (пусть их и было меньше числом), которые приобретались в Иране и Аравии. Чтобы сравняться по силе с кипчаками и уж тем более чтобы одолеть их, монголам пришлось бы положиться не на качество, а на количество, что они и сделали, снабдив каждого из своих солдат тремя, а то и четырьмя лошадьми. Однако в Сирии не хватало воды и подходящей травы для 100 000 монгольских лошадей: для прокорма такого войска потребовалось бы от 20 до 40 кв. км новых пастбищ ежедневно, а также без малого 6 млн литров воды. Все это было попросту недоступно. Не имея возможности использовать свое привычное преимущество в численности, монголы потерпели жестокое военное поражение. Несолоно хлебавши они вернулись на свои пастбища в Восточной Анатолии и Иране, которыми Хулагу и его семья управляли из лагерей на протяжении еще нескольких поколений. Хулагу так и не удалось расширить империю за пределы ее экологических границ.

А вот военные кампании Хубилая в Китае оказались успешнее походов Хулагу на Ближнем Востоке и коренным образом изменили монгольское государство. В 1251 г., посылая Хубилая воевать с Сун, Мункэ никак не мог себе представить, что его младший брат проигнорирует наказ Чингисхана и променяет степь на оседлую жизнь.