Читать книгу - "Изгой. Пан Станислав - Максим Мацель"

– Кто посек? – уточнил Репнин.

– Кто ж знает? – подернул плечами Павел. – Русским головы с собой брать незачем. А с башибузуками мы в союзе были. Не узнаем никогда.

– А с лазутчиком что?

– Тоже обезглавили. Его тело там же лежало.

– Откуда такая уверенность?

– Он был при вылазке накануне тяжело в бок выстрелом ранен. Вот его тело с дыркой в боку и окровавленными повязками Красинский и опознал. Он его повесить хотел, да кара лазутчика раньше настигла.

– А как его звали?

– Мариуш Годула. Он к отряду Красинского совсем недавно прибился. Больше я о нем ничего не знаю. Ну а через месяц Францишека под Ореховом убили. Брата он грудью закрыл. Я и сейчас помню, как тот каргопольский поручик граф Кастелли в упор всадил в Францишека пулю. Да что и говорить, вся Польша его оплакивала. Даже вы, русские, о нем сожалели. – Павел спокойно выдержал взгляд Репнина. – Таких невероятных душевных качеств был человек. Не мог я в его просьбе отказать. Пришлось с его семьей в Минском повете схорониться. И от русских, и от турков подальше. После уж отец Пулавский мне денег передал, чтобы детей воспитать. А с Красинским после той истории они навсегда разошлись.

– А посланника зачем убил? – Репнин посмотрел прямо в глаза Павлу.

– Какого посланника? Сына Красинского? А зачем мне его убивать?

– За грехи отца отомстить.

– Вы, пан комендант, про нас, поляков, ничего не знаете. Что мы, горцы какие – кровной местью жить? Бог накажет, кто такое заслужил. Сын за отца не в ответе. Да я и сам не ангел. Всяко на войне делать приходилось.

– Он же всё знал про Елену и мог выдать тайну, – произнес советник.

– Тоже мне тайна, – горько усмехнулся Павел. – У Елены и так женихов хватало. Кто-нибудь да нашелся бы, кому ее происхождение не важно было. И потом, я ведь перед смертью с Радой повенчался. Так что Елена мне законная дочь. Мою фамилию по праву носит. Разве за такое убивают? Так, пригрозил ему Адам на дуэль вызвать, если не прекратит Елену донимать. Сразу по-доброму просили. Да разве пьяного уговорами возьмешь?

– Кто ж его убил?

– Ума не приложу, – ответил старик. – Да и в Станислава не пойми кто стрелял. Мистика какая-то.

– А на кучера тоже нечистая сила напала и денежки все унесла?

– Да не знаю я, кто этим делом разбойным у нас промышляет. Мне-то это незачем. Пулавский был со мной крайне щедр. Приданое у Елены не самое маленькое. – Судзиловский невольно кинул взгляд на Стаса, а затем умолк.

Репнин задумался. Он без особого труда мог распознать, когда ему говорили правду, а когда лгали. Судзиловский был с ним откровенен, как на исповеди. Версия Репнина рассыпалась в пух и прах. Павел был, по сути, безобиден. Ядовитое жало ему вырвали со смертью Адама. Гнев советника уже сошел, и он не чувствовал желания мстить за утреннее нападение.

– Развяжи его, – устало приказал он Стасу.

Стас аккуратно перерезал веревки на руках Павла.

– Как погиб мой сын? – спросил Павел.

– Казак его убил. Который мертвый в санях лежит, – ответил советник.

– А ты, Станислав, с кем? Ты ведь не просто так у дядьки объявился?

– Я помогал советнику и варшавскому уряднику дознание вести.

– Понятно. А с Еленой как же? Тоже дознание вел?

– Не смей, Павел! Молчи! – вспылил Стас. – Я люблю ее! И ни в чем перед ней не провинился. Как и перед вами всеми! Кабы вы сразу Шоту всю правду рассказали, может, и не было бы того, что сегодня случилось!

Советник поднялся.

– Пошли, Станислав, – обратился он к юноше. – Делами семейными после займешься. Надо Романа схоронить. Ты со мной сейчас в Минск поедешь.

Он направился к выходу, жестом приказав Стасу следовать за ним. Стас только сейчас вспомнил про Елену. Та оставалась связанной в руках у казаков. Он быстрым шагом направился на улицу. Елена окинула его взглядом, полным ненависти и презрения.

– Уходи, Станислав! – прошипела она, когда юноша попытался освободить ее. – Уходи навсегда! Я думала, ты принесешь мне счастье, а ты накликал беду. Я никогда не прощу тебе смерти Адама. Слышишь? Никогда! – уже кричала она на него с полными безумия глазами.

Девушка оттолкнула его, не позволив приблизиться и разрезать веревки.

– Отпусти ее, Семён! – приказал казаку Репнин, с хмурым лицом наблюдая за разворачивающейся картиной. – Собирайтесь, мы уезжаем.

– Как уезжаем, Ваше Высокоблагородие? Они же Романа убили!

– Молчать! Ты что, казак, приказы выполнять разучился? – закричал на Семёна Репнин, порядком утомленный вышедшей из-под контроля ситуацией.

Семён нехотя разрезал путы девушки, и та бросилась в объятья к отцу.

– Станислава под арест и в тюрьму в ратушу, – приказал он казакам.

– Погоди, советник, – спокойно произнес Стас. – Позволь мне с Романом попрощаться.

Репнин жестом остановил бросившихся к Стасу казаков. Юноша подошел к окоченевшему телу Волгина. Он долго стоял и смотрел на безмятежное, почти детское лицо Романа.

– Прости меня, Роман, – тихо произнес Стас.

Он расстегнул рубаху на груди у товарища, сорвал с шеи небольшую ладанку со щепоткой донской земли и высыпал ее на лицо мертвого казака. В этот момент что-то кольнуло его в сердце. Силы оставили Стаса, и он осел на снег, теряя сознание. Последнее, что он услышал, был надрывный крик Елены, бросившейся к нему: «Стани-и-и-ислав!»

Глава IV

Цель всякой жизни

есть смерть[74].

1

Минск, февраль 1793 года

– Он же тебе жизнь спас!

– К черту, урядник! – с раздражением выплюнул Репнин. – Кабы не его желание всем угодить, то и нападения бы не случилось. Я ему давно говорил, что утянет его шляхта в гиблое место. Вот и допрыгался. Сам виноват. Как он там, кстати? Ты был у него?

Репнин и Шот заперлись в кабинете и спорили, как быть со Станиславом. Узнав, что того взяли под арест, Анжей поспешил к советнику. Стаса поместили в подвал ратуши в ту самую комнату, где они с урядником три месяца назад составили список подозреваемых в убийстве посланника. Его привели в чувство во дворе Судзиловских, связали руки и бросили на сани рядом с телом убитого Волгина. Прощальный взгляд, который он кинул на Елену, не оставил сомнений в том, что между ними все кончено, несмотря на последний отчаянный порыв девушки. Никогда раньше не приходилось Стасу видеть столько боли в глазах, как во взгляде Елены. Даже у приговоренных к казни на лице читалось больше надежды, чем у нее, сиротливо стоявшей на холодном февральском ветру, полоскавшем спутавшиеся черные волосы вокруг