Читать книгу - "Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта"

«отборщика» по программе 14f13. Объем этих писем нередко достигал десятков страниц. Тот фрагмент, что приведен выше, – лишь выдержка из одного такого послания, правда, с небольшими сокращениями.

Помимо слащавой сентиментальности, в письмах Меннеке мы можем найти, пожалуй, самые точные описания повседневной жизни врача из программы «Т-4». А может, не будь он так сентиментален, мы ничего бы и не узнали. Как программа сумела вместить его, а он – ужиться в ней, остается одной из сложнейших загадок этой войны. Тон, которым Меннеке излагает свой быт, являет собой зло в банальность. Это зло – искусство смотреть, но не замечать. Заключения Меннеке приводили к уничтожению тысяч живых людей из плоти и крови, а он звал их между делом «формами» и «телами». Он говорит о том, как «справился» с ними, так же буднично, как сообщает жене, что поел и поспал. В то же время ее телом он был одержим: ему нужно было знать, когда Ева проснулась, когда уснула, что ела, когда у нее началась менструация.

Меннеке возглавлял лечебницу Айхберг – ту самую, откуда увезли Эмилию Рау. Кроме того, он выполнял задачи разъездного «отборщика», участвовал в первых программах в Заксенхаузене. Почерк у Меннеке был резкий, с наклоном вправо. Лишенный возможности всюду расставлять эмодзи, он с упоением подчеркивал важные фразы и сыпал восклицательными знаками. Тон у него был странный, но еще более странным казалось то, что многие письма написаны на оборотах пустых анкет – тех самых регистрационных форм Meldebogen. Похоже, к 1941 году нацисты стали экономнее и прижимистее, даже бумагу стали беречь.

В письмах свою жену Меннеке называл «мамочкой» и «мамусечкой», иногда «Евочкой», чаще – «мышонком». Себя он называл ее «Фриц‐па». Ева была на восемь лет младше Фрица, темноволосая, строгая, но красивая – по крайней мере, если судить по лучшей фотографии, которая до нас дошла.

Как и многие участники «Т-4», Меннеке совмещал разные роли. Айхберг служил транзитным пунктом к газовой площадке Хадамара и являлся местом «детской эвтаназии». Управляя лечебницей, Меннеке попутно разбирал анкеты. По программе 14f13 он объездил множество лагерей: Заксенхаузен, Бухенвальд, Дахау, Освенцим и другие.

Хочу целовать тебя всюду. Хочу чувствовать тебя всюду. Хочу обнимать тебя и кусать. И, как всегда, целую! Целую тебя!

Все письма Меннеке неизменно заканчиваются «поцелуйчиками», «мамусечками» и восклицательными знаками. Когда Ева прислала клубнику, Меннеке посыпал ягоды сахаром и поставил миску рядом с ее фотографией, а потом глядел то на ягоды, то на снимок – как он пишет, – «словно мальчишка».

А теперь подойди ко мне близко‐близко, дорогая моя, милая мамусечка, и получи столько же папиных поцелуйчиков, сколько клубничек ты мне прислала, – и даже больше!! Я жадничать не стану!!

Он пишет Еве, что может «обрабатывать» до сотни человек в день. Чаще всего он просто переносит в анкеты пометки эсэсовцев о «пациенте» и ставит подпись. Порой Меннеке признает, что действует не как врач. Однажды он написал жене: «твой па – самый обыкновенный писарь». И не похоже, чтобы его это тяготило. Одному своему коллеге Фридрих сказал, что должен быть «прежде всего нацистом, а уж потом врачом».

Отчеты о выездных «отборах» Меннеке наглядно показывают, насколько выросло число социальных и расовых поводов для убийства по приказу Гитлера об эвтаназии. В строке диагноза все чаще встречалось: «наглый», «ленивый», «противник государства» или «осквернитель расы» (имея в виду смешанный брак). Многие из жертв были евреями. И относительно них, пишет Меннеке Еве, решение принимается «чисто теоретическое»: он их даже не видит.

В пору карточек и норм Меннеке питался роскошно и в письмах куда охотнее расписывал еду, чем свои «формуляры». «Фриц‐па» получал отварную говядину, «скромные деликатесы» вроде гамбургского салата с сельдью или девяти крупных кусков салями. В теплые дни он лежал голышом на солнце. Работа бок о бок с такими важными фигурами, как Хайде и Ниче, приводила его в восторг. Ему льстило, что они его знают и ценят. По дороге во Флоссенбюрг он писал Еве: «Я и впрямь рад, что там без меня не обойтись». Поездку в Заксенхаузен он описал как «сплошь новые, захватывающие впечатления».

Писем от Евы сохранилось чуть меньше, они тоже ласковые, но без исступления. Она рассказывает мужу, что взошло в саду, какие фрукты она пустила на варенье, с кем виделась. Они обсуждают нацистские радиопередачи. Встречаются и ее обидчивые реплики, будто «Фриц‐па» вживую любил не так пылко, как на бумаге. Меннеке пишет, что наслаждается клубникой, но извиняется, что на прошлой встрече «мало наслаждался» самой Евой. В одном письме она просит следить за тем, сколько он пьет пунша накануне ее приезда: «Хочу видеть Па бодрым и свежим».

Как и многие нацисты, в том числе и Лафлин, Фриц с Евой охотно выводили себя за скобки общих правил. Ева утаивала фрукты, которые полагалось отдавать в пользу государства. Она с теплотой пишет о визите их друга семьи, который страдал рассеянным склерозом, а Меннеке в то же время отправлял взрослых инвалидов в газовые камеры Хадамара.

По мере того как программа эвтаназии набирала обороты, внутри нее сформировались два идейных лагеря. В одном оказались люди вроде Фрица Бернотата – того самого, который предлагал добивать пациентов дубинками и курировал Айхберг и другие клиники. При нем лечебницу посадили на голодный паек, а ресурсы перенаправляли в нацистские учреждения. Во втором лагере – такие, как Карл Шнайдер и Пауль Ниче, которые настаивали: в Рейхе должна развиваться настоящая психиатрия.

Это желание было скорее практическим, чем идейным: психиатры рисковали вместе с пациентами умертвить и собственную профессию. Поскольку Ниче был уже в годах, ему это могло быть безразлично, но молодого врача вроде Меннеке это не могло не волновать.

Меннеке примкнул к Шнайдеру, своему наставнику. Эти врачи не собирались прекращать убийства, но вместо опустошения учреждений хотели «прицельной» эвтаназии, сопровождаемой исследованием, например, мозга. Меннеке повздорил с Бернотатом, и его отправили на фронт. Он вернулся насквозь больным, с запущенным туберкулезом, а в 1946 году был арестован.

У обвинителей Меннеке было тайное оружие: его письма к Еве, вероятно, изъятые при обыске их дома. Сам Фридрих просил жену сжечь их, но та, скорее всего, проявила романтическую слабость. Как бы то ни было, она их не сожгла. У следствия нашлись и подписанные им отборочные анкеты. По собственному признанию, Меннеке наблюдал смерти в Хадамаре через смотровое окошко. Его признали виновным как минимум в двух с половиной тысячах убийств и приговорили к смертной казни. Суд метко назвал его убийцей, движимым не столько идеологией, сколько собственным тщеславием и чувством собственной важности. Незадолго до приведения приговора в действие Меннеке умер в камере. Вполне возможно, что у его смерти