Читать книгу - "Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон"

месяцев 1934 года намерения социалистов в событиях, начавшихся утром 4 октября 1934 года, были неизбежно ограниченными. Они ставили своей целью защитить концепцию Республики, сформированную в 1931–1933 годах, от авторитарных амбиций CEDA. За вхождением CEDA в кабинет министров последовало установление на десять часов независимой Каталонской республики, бессистемная всеобщая забастовка в Мадриде и создание коммуны рабочих в Астурии. За исключением астурийского восстания, которое продержалось против вооруженных сил в течение двух недель ожесточенных боев и было обязано своим «успехом» горной местности и особым навыкам шахтеров, основным принципом испанского Октября стала его половинчатость. Ничто в событиях того месяца, даже в Астурии, не указывает на то, что левые тщательно готовились к восстанию. По сути, лидеры социалистов на протяжении всего кризиса сдерживали революционный пыл своих последователей[317].

Чтобы дать президенту время передумать, 4 октября руководство UGT уведомило правительство о мирной всеобщей забастовке в Мадриде за двадцать четыре часа. Предложения анархистов и троцкистов об участии в революционном (силовом) захвате власти было решительно отвергнуто. Соответственно, новому правительству с относительной легкостью удалось арестовать лидеров рабочих и задержать подозреваемых представителей полиции и армии. Не получив никаких указаний об обратном, члены социалистических и анархистских профсоюзов Мадрида просто не выходили на работу, вместо того чтобы устраивать какую-либо демонстрацию силы на улицах. Армия взяла на себя отправление основных служб – призывников распределили в соответствии с их гражданскими профессиями, – и пекарни, правые газеты и общественный транспорт функционировали практически в нормальном режиме. Те лидеры социалистов, которые смогли избежать ареста, либо скрылись, как Ларго Кабальеро, либо покинули страну, как Прието. Их последователи остались стоять на углах улиц в ожидании инструкций, и в течение недели забастовка сошла на нет. Все разговоры о захвате власти ополченцами-революционерами ни к чему не привели. Надежды на сотрудничество сочувствующих в армии не оправдались, а те немногие активисты, у которых было оружие, быстро его бросили. В столице разрозненные снайперские выстрелы и многочисленные аресты стали итогом развязанной революционной войны[318].

В Каталонии, где анархисты и другие левые группы сотрудничали с социалистами в Рабочем альянсе[319], события развивались гораздо драматичнее. Многие местные комитеты взяли под контроль свои деревни, а затем ждали указаний из Барселоны, которые так и не поступили[320]. В столице Каталонии в знак протеста против того, что было расценено как предательство Республики, плохо подготовленный Компанис неохотно провозгласил независимое государство Каталония «в составе Федеративной Республики Испания». Мотивы его героического поступка отличались сложностью и противоречивостью. Он, безусловно, был встревожен происходившим в Мадриде. Кроме того, на него оказывали давление крайние каталонские националисты, призывавшие выполнить требование народа и выступить против центрального правительства. В то же время Компанис хотел предотвратить революцию. Поэтому он не стал мобилизовывать собственные силы Женералитета против генерала Доминго Батета, командующего военными силами в Каталонии. Рабочему классу также отказали в оружии. В результате Батет, проведя артиллерию по узким улочкам, смог договориться о капитуляции Женералитета всего через десять часов после объявления независимости, ранним утром 7 октября[321]. Правые в целом и Франко в частности так и не простили Батету, что он не сделал из каталонцев кровавый пример в назидание остальным[322].

В Астурии все было иначе. Как только новость о вхождении CEDA в правительство достигла шахтерских долин вечером 4 октября, рядовые рабочие взяли инициативу в свои руки. Там солидарность шахтеров преодолела партийные разногласия, и UGT, CNT и, в гораздо меньшей степени, коммунистическая партия объединились в Рабочий альянс. О том, что лидеры социалистов никогда всерьез не задумывались о революционных действиях, свидетельствует тот факт, что даже в Астурии движение началось не в цитадели партийной бюрократии, в Овьедо, а было навязано ей из отдаленных районов – Мьереса, Сама-де-Лангрео и Поладе-Лена. Аналогично в Стране Басков рабочие захватили власть только в небольших городах, таких как Эйбар и Мондрагон. Мондрагон был исключением, но в Бильбао и остальных городах региона рядовые ополченцы тщетно ждали указаний от своих лидеров. На протяжении всего восстания председатель астурийского профсоюза шахтеров Амадор Фернандес оставался в Мадриде, а 14 октября, без ведома рядовых членов, попытался договориться о мирной капитуляции[323].

Неуверенность, которую демонстрировало руководство социалистов, резко контрастировала с решимостью Хиля Роблеса.

Действительно, его поведение в период и сразу после октябрьского восстания подтвердило его признание в дальнейшем, что он намеренно спровоцировал левых. В то время как колебания социалистов 5 октября свидетельствовали о стремлении к компромиссу, новое правительство с радикалами и членами CEDA в составе не проявляло никакого желания примирения, а только твердое намерение подавить левых. На встрече со своими тремя министрами Хиль Роблес четко дал понять, что не доверял ни начальнику Генерального штаба генералу Карлосу Маскелету, которого он считал опасным либералом, ни генералу Эдуардо Лопесу Очоа, назначенному ответственным за наведение порядка в Астурии. Тем не менее на заседании кабинета министров 6 октября их предложение направить Франко для руководства операциями в Астурии было отклонено, и возобладало мнение Алькалы Саморы, Лерруса и его более либеральных коллег по кабинету[324]. Однако в итоге Франко смог сыграть роль, обеспечившую подавление восстания с особой жестокостью.

Хиль Роблес требовал проведения самой жесткой политики в отношении мятежников. 9 октября он выступил в кортесах, чтобы выразить свою поддержку правительству и внести удобное предложение закрыть парламент до окончания репрессий. Таким образом, ожидавшееся подавление революции должно было пройти в тишине. В кортесах нельзя было задавать вопросы, а на левую прессу распространялась тотальная цензура, хотя правые газеты публиковали множество ужасных историй – ничем не подтвержденных – о варварстве левых. Новый министр сельского хозяйства Мануэль Хименес Фернандес, один из немногих искренних социал-католиков в CEDA, внес диссидентскую ноту, заявив 12 октября сотрудникам своего министерства: «Беспорядки, устроенные против государства, начались не на стороне мятежников, а на нашей, потому что государство само создало себе много врагов, постоянно пренебрегая своими обязанностями перед всеми гражданами»[325]. Насилие с обеих сторон во время октябрьских событий и жестокие преследования, инициированные после поражения левых, обострили существовавшую социальную ненависть до немыслимого предела.

Изначально из-за репутации Франко как свирепого «африканца» президент Алькала Самора отклонил предложение официально назначить его командующим войсками в Астурии. Тем не менее военный министр, радикал Диего Идальго, настоял на своем и передал Франко неформальный контроль над операциями, назвав его своим «личным техническим советником», отодвинув на второй план собственный Генеральный штаб и покорно подписывая составлявшиеся им приказы[326]. Решение министра было крайне нестандартным, но вполне объяснимым. Франко хорошо знал Астурию, ее