Читать книгу - "История государства Российского - Николай Михайлович Карамзин"

склонился к миру, года два не тревожил России и в знак своего доброжелательства открыл нам важную тайну. Мы видели, что могущественный Солиман неравнодушно смотрел на успехи Иоаннова величия и на гибель царств мусульманских: занимаясь другими, ближайшими опасностями и предприятиями, важнейшими для его славолюбия, он медлил; наконец, по внушению знатного беглеца астраханского князя Ярлыгаша замыслил великое дело: соединить Дон с Волгою прокопом, основать крепость на Переволоке (там, где сии реки сближаются), другую на Волге, где ныне Царицын. Третью близ моря Каспийского, чтобы сперва утвердить безопасность своих Азовских владений, а после взять Астрахань, Казань, – стеснить, ослабить Россию. Главным орудием или действователем надлежало быть хану: султан велел ему идти к Астрахани, обещая прислать Доном пушки и людей, искусных в строении крепостей. Но, к счастию России, Девлет-Гирей страшился господства турков еще более, нежели ее силы: не хотел уступить им царств Батыевых и, стараясь доказать султану невозможность успеха, известил Иоанна о сем опасном для нас предприятии, которое осталось тогда без исполнения. Несмотря на дружелюбные сношения с Крымом, государь ласкал постоянного врага Девлет-Гиреева, главу ногайских владетелей, Исмаила49, который оберегал Астрахань, уведомлял нас о вероломных замыслах ее князей, тайных друзей Крыма, и, к сожалению россиян, умер в 1563 году, оставив сына, Тин-Ахмата50, начальником Орды Ногайской. Подобно отцу, сей князь усердно искал Иоанновой милости.

Уже Польша, Дания и Швеция воевали за Ливонию; первые две хотели общими силами обуздать властолюбие Эрика, ибо шведы отняли у Сигизмунда Пернау и Вейсенштейн, у датчан Леаль51 и Габзаль. Король датский Фридерик желал союза Иоаннова: царь утвердил с ним мир, как бы из великодушия уступив ему Эзель и Вик; но гордо отвергнул его посредничество в наших делах с Литвою, сказав: «Мы сами умеем стоять за себя и, кроме Божией помощи, не хотим никакой». Он велел отвести дворы купцам датским в Новегороде и Нарве, с условием, чтобы и нашим отведены были такие же в Копенгагене и Визби, где россияне издревле торговали. Гофмейстер Фридериков, Эллер Гарденберг, с другими чиновниками был в Москве для договора: князь Ромодановский52 ездил в Данию для размена грамот. В то же время и шведы старались всячески улестить опасного царя: Эрик извинялся в неучтивостях, оказанных нашим послам, и прислал шесть знатных сановников в Москву, чтобы заключить договор о Ливонии с самим царем, а не с его воеводами. Ответом была грубая насмешка. Иоанн велел сказать Эрику: «Когда я с двором своим переселюсь в Швецию, тогда повелевай и величайся, а не ныне! Я от тебя так далеко, как небо от земли». Шведы уступили. Государь велел боярину Морозову, наместнику ливонскому, дать королю особенное перемирие на семь лет по делам Ливонии; дозволил Эрику владеть Ревелем и всеми занятыми им городами в Эстонии, но оставил себе право по истечении означенного срока изгнать оттуда шведов как хищников; то есть Иоанн не мешал враждующим за Ливонию державам изнурять друг друга, готовый воспользоваться их ослаблением и присоединить ее к России. Увидим следствия, каких не ожидала его хитрая политика… Теперь будем говорить о внутренних происшествиях сего времени.

Второй брак Иоаннов не имел счастливых действий первого. Мария, одною красотою пленив супруга, не заменила Анастасии ни для его сердца, ни для государства, которое уже не могло с мыслию о царице соединять мысль о царской добродетели. Современники пишут, что сия княжна черкесская, дикая нравом, жестокая душою, еще более утверждала Иоанна в злых склонностях, не умев сохранить и любви его, скоро простывшей, ибо он уже вкусил опасную прелесть непостоянства и не знал стыда. Равнодушный к Марии, Иоанн помнил Анастасию и еще лет семь, в память ее, наделял богатою милостынею святые монастыри Афонские. Таким же образом государь честил и память своего брата Юрия, умершего в исходе 1563 года. Сей князь, скудный умом, пользовался наружными знаками уважения и, не способный ни к ратным, ни к государственным делам, только именем начальствовал в Москве, когда царь выезжал из столицы. Но супруга его Иулиания считалась второю Анастасиею по своим необыкновенным достоинствам: она решилась оставить свет. Иоанн, царица Мария, князь Владимир Андреевич, бояре и народ в глубоком молчании шли за нею от кремля до Новодевичьего монастыря53, где, названная во инокинях Александрою, она хотела кончить дни свои в мире, не предвидя, что сей тронутый ее ревностным, ангельским благочестием царь, исполненный к ней – так казалось – любви и братской нежности, в порыве безумного гнева будет ее свирепым убийцею! Он желал, чтобы невестка его и в виде смиренной монахини имела почести царские: устроил ей в келиях пышный двор, дал сановников в услугу и богатые поместья во владение, как бы желая тем еще привязать ее к суетам мира!

Еще прежде Иулиании, волею или неволею, постриглась мать князя Владимира Андреевича, честолюбивая Евфросиния, вместе с сыном заслужив гнев царя по доносу дьяка их, который за свои худые дела сидел в темнице. Государь призвал обвиняемых, митрополита, епископов: уличил – как сказано в летописи – мать и сына в неправде, но, уважив моление духовенства, из милосердия отпустил им вину. Тогда Евфросиния, оставив свет, заключилась в Воскресенском монастыре на Белеозере54, куда проводили ее знатные дворские чиновники; а князю Владимиру Иоанн дал новых бояр, стольников и дьяков, взяв его собственных к себе в царскую службу: то есть окружил сего князя надзирателями; между тем обходился с ним ласково, ездил к нему гостем в Старицу, в Верею, в села Вышегородские, чтобы пировать и веселиться. Еще внутренняя злоба таилась под личиною дружелюбия.

В последний день 1563 года скончался в глубокой старости знаменитый митрополит Макарий, обвиняемый современниками в честолюбии, в робости духа, но хвалимый за благонравие: не смелый обличитель царских пороков, но и не грубый льстец их. За несколько дней до смерти открывая душу пред людьми и Богом в грамоте прощальной, Макарий пишет, что, изнуряемый многими печалями, он несколько раз хотел удалиться от дел и посвятить себя житию молчальному, или пустынному, но царь и святители всегда неотступно убеждали его остаться. Сей пастырь Церкви не был, кажется, спокойным зрителем Иоаннова разврата, предпочитая тишину пустыни блестящему сану иерарха. Ревностный к успехам христианского просвещения, он велел перевести греческую Минею и прибавил к ней жития святых российских, как древних, так и новейших, для коих собором 26 февраля 1547 года уставил он службу и празднества: новогородскому архиепископу Иоанну, Александру Невскому, Савватию, Зосиме Соловецким и другим. Макарий велел также сочинить известную Степенную книгу, доведенную от Рюрика до 1559 года, и способствовал учреждению первой в Москве типографии. Европа уже около ста