Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

Из спальни высунулась Анна:

— Что там? Что упало?

— Трубку уронил, — мрачно ответил Николаус. — Сколол.

Анна вышла, подошла, взяла трубку, посмотрела на скол. Вздохнула:

— Эх ты, растяпа. Новая же вещь, дорогая. Теперь с браком.

Николаус молчал, чувствуя, как внутри закипает досада — на себя, на свою неуклюжесть. Только купил, только обрадовался — и вот.

Но вдруг, сквозь досаду, пробилось что-то другое. Он смотрел на скол, гладил его пальцем — край был острый, свежий, — и думал.

«Новая была, чистая, как с иголочки. А теперь — с отметиной. Как я сам».

Он вспомнил своё ранение под Кунерсдорфом, как осколок ядра ударил в ногу, как он падал, как Йохан тащил его с поля боя. Шрам остался на всю жизнь. И хромота. Тоже отметина.

— Ничего, — сказал он вдруг. — Теперь моя.

Анна удивлённо подняла брови.

— Что?

— Была новая, чужая почти, — объяснил Николаус, всё ещё гладя скол. — А теперь — своя. С отметиной. Как я. Понимаешь?

Анна смотрела на него, и в глазах её было что-то тёплое, понимающее.

— Чудной ты, Николаус, — сказала она тихо. — Но, может, и правда. К счастью.

Она поцеловала супруга в лоб, ушла в спальню. Николаус остался один.

Он снова сел в кресло, набил трубку — уже увереннее — и раскурил. Сидел, курил, смотрел на огонь. Трубка теперь была с изъяном, но стала от этого только роднее. Она больше не была идеальной, музейной, нетронутой. Она была живой — со своим первым шрамом, со своей первой историей.

Утро встретило его солнцем и морозцем. Николаус вышел во двор, сел на лавку под яблоней. Яблоня уже облетела, последние листья кружились в воздухе, падали на землю.

Он достал трубку, набил, раскурил. Получалось уже лучше — не кашлял, затягивался ровно, с удовольствием.

Вышла Анна с чашкой парного молока, села рядом.

— Куришь? — спросила.

— Курю, — ответил Николаус.

Анна посмотрела на скол, который при утреннем свете был хорошо виден — светлое пятнышко на тёмном дереве.

— А знаешь, — сказала она, — он даже симпатичный. Не бросается в глаза, а если присмотреться — вроде как особенность. Как у тебя хромота. Сразу видно — человек бывалый.

Николаус усмехнулся:

— Я же говорил — теперь моя.

Они сидели молча, прижавшись друг к другу, смотрели на сад, на небо, на золотую осень. Где-то вдалеке кричали петухи, лаяли собаки, город просыпался.

Николаус курил, и трубка в его руке была тёплой, живой, своей. Он не помнил, за столько лет успел позабыть, что спустя века эту трубку будет держать в руках другой Николай — одинокий старик в далёкой Розовке, и будет гладить тот же скол, и думать о том, откуда он взялся.

А Николаус просто сидел на лавке с супругой, курил и был счастлив.

Глава 77. Рождение внуков

Зима 1769–1770 годов выдалась лютая. Морозы ударили ещё в начале декабря, а к середине месяца завернуло так, что птицы замерзали на лету. Бреслау утонул в сугробах, улицы замело, и горожане отсиживались по домам, лишь по самым неотложным делам выбираясь наружу, кутаясь в тулупы и шубы.

В доме Николауса было тепло. Печь гудела ровно, дрова потрескивали, и оранжевые отсветы плясали на стенах. За окнами выл ветер, бросал пригоршни снега в стёкла, но здесь, внутри, пахло печёным хлебом, сушёными травами и чуть-чуть — табаком.

Анна, глядя на лютые морозы, махнула рукой ещё в начале декабря: «Кури уж в доме, пока холода не отпустят. Только у печи сиди, чтоб дым в трубу тянуло, и не вздумай по комнатам с ней ходить». Николаус и сидел — в своём кресле, у самого огня, и трубка его верная, со сколом, попыхивала ровно, согревая не хуже печи. Он курил и смотрел на огонь, предаваясь той особенной полудрёме, когда мысли текут медленно, ни за что не цепляясь.

В этот вечер Анна уже легла. За окнами метель, чего зря сидеть, завтра вставать рано — по хозяйству дел невпроворот. Но Николаус не спешил. Любил эти тихие часы, когда весь дом спит, а он один на один с огнём и своими мыслями.

В дверь постучали.

Стук был громкий, отчаянный, не чета обычному гостевому. Николаус вздрогнул, поставил трубку на край стола, поднялся. Кого там принесло в такую ночь?

Открыл — и обомлел. На пороге стоял Томас, зять, но узнать его было трудно: шапка набекрень, лицо красное от мороза и ветра, брови и ресницы в снегу, плечи залеплены так, будто он сугроб обнимал.

— Николаус! — выдохнул Томас, и пар повалил изо рта. — Лена!.. Началось!.. Повитуха уже там, но Лена мать просит!

Из спальни уже вылетала Анна — накидывала платок на ходу, запахивала тулуп.

— Господи Иисусе! — причитала она. — В такую-то метель! Томас, ты как добрался-то?

— На лыжах, — ответил Томас, всё ещё тяжело дыша. — Пешком бы не пробился.

Николаус тоже шагнул к двери, нашаривая шапку, но Анна обернулась на пороге и так глянула, что супруг замер.

— А ты куда? — спросила она таким тоном, каким, наверное, останавливала солдат, рвущихся в безнадёжную атаку.

— Как куда? С вами.

— Сиди здесь, — отрезала Анна. — Там бабье дело. Нечего тебе там делать. Молись лучше.

И дверь захлопнулась.

Николаус остался один. Стоял посреди горницы, смотрел на дверь, потом перевёл взгляд на заиндевевшее окно, за которым ничего не было видно, кроме бешеной пляски снега.

В доме стало тихо. Только часы тикали на стене да ветер выл в трубе.

Николаус подошёл к столу, взял трубку. Пальцы дрожали. Он посмотрел на свои руки — мозолистые, в мелких шрамах от столярной работы, в табачных пятнах — и разозлился.

— Как перед боем, — сказал он вслух, и голос в пустой комнате прозвучал глухо.

Он сел обратно в кресло, попытался закурить, но рука дрожала, и табак сыпался мимо чашечки. Чертыхнувшись, отложил трубку. Сжал ладони в кулаки, заставил себя дышать ровно.

Вспомнилось, как ждал рождения Иоганна. Тоже вот так сидел — в углу, на кресле-качалке, боялся дышать и слушал, что происходит за стеной.

Николаус усмехнулся своим воспоминаниям. Глупый был, молодой. Теперь вроде поумнел, а дрожит так же. Иоганн родился, выжил, вырос. И Лена выросла. И вот теперь у Лены своё дитя.

Николаус сидел в кресле и смотрел на огонь. Мысли кружились, как снег за окном.

Под утро метель стихла. Небо на востоке начало светлеть, пробиваться сквозь тучи бледной синью. Николаус задремал в кресле, так и не раздеваясь, уронив голову на грудь.

Стук в дверь вырвал его из сна