Читать книгу - "Прусская нить - Денис Нивакшонов"

второе, третье — всё, что на ходу! Четвёртое и пятое — заклепать, запалы в стволы, поджечь! Шестое и седьмое… — он увидел, что лафеты шестого и седьмого орудий разбиты прямыми попаданиями, вокруг лежали мёртвые и раненые бомбардиры. — Бросаем. Помогаем раненым грузиться на передки! Быстро!

Они работали в условиях чистого ада. Русская картечь теперь била уже по отступающим, по скоплениям людей и повозкам. Свист смертоносных шариков стал звуком фона. Николаус, помогая впрячь в уцелевший лафет обезумевших от страха лошадей, видел, как неподалёку ядро сносит голову молодому офицеру, пытавшемуся остановить бегущих. Он видел, как знаменосец одного из разгромленных полков, истекая кровью, воткнул древко знамени в землю и упал рядом, обняв его. Он видел брошенные, ещё заряженные пушки, вокруг которых уже суетились русские солдаты.

Им чудом удалось вывести три орудия. Они присоединились к потоку беглецов, который катился на запад, к переправам через Одер. Это была уже не армия. Это было стадо, обезумевшее от страха. Николаус шёл пешком рядом со своими повозками. Он не оглядывался. Оглядываться было нельзя. Позади оставалось поле, усеянное синими мундирами, догорающие орудия, крики добиваемых раненых и всё, во что он верил последние двадцать лет — миф о непобедимости прусской военной машины. Она не просто была побеждена. Она была уничтожена, растоптана, развеяна по ветру вместе с пороховым дымом над кровавыми высотами Кунерсдорфа.

Только глубокой ночью, когда они оторвались от преследования и остановились в каком-то покинутом хуторе, нашлось время подвести страшные итоги. Из восьми орудий — три. Из пятидесяти человек личного состава батареи — двадцать два, включая раненых. Йохан сидел на обломке каменной ограды, безучастно глядя в темноту. Его огромное тело казалось сдувшимся, постаревшим на двадцать лет за один день. Рядом с ним сидел раненный Фриц с перевязанной головой.

Николаус стоял рядом, опираясь на уцелевшее колесо лафета. В ушах всё ещё стоял грохот, смешанный с тем диким, всеобщим воплем. Он думал не о тактических ошибках, не о карте. Он думал о том, что сегодня видел смерть не отдельных людей, а целой идеи. Идеи порядка, дисциплины, разума в войне. Кунерсдорф был торжеством хаоса, массы, слепой и страшной силы, которая смела всё на своём пути. И он, со всеми своими знаниями, расчётами, опытом, был перед этой силой так же беспомощен, как самый зелёный рекрут.

Николаус посмотрел на восток, где над горизонтом ещё висело зарево пожарищ. Там лежали десятки тысяч убитых и раненых. И среди них — надежда Пруссии на победу в этой войне. Он не знал, выжил ли король. Но знал одно: всё, что было до этого дня, закончилось. Начиналось что-то новое. Что-то более долгое, тёмное и безнадёжное. И ему предстояло пройти через это. С тремя уцелевшими пушками и с пустотой внутри, где раньше была уверенность в своём ремесле. Ремесло оказалось бессильным. Оставалась только воля — воля выжить, чтобы когда-нибудь, если очень повезёт, снова услышать тихий, мирный шелест листьев в собственном саду и забыть этот всепоглощающий рёв кунерсдорфского ада.

Глава 69. Ранение

После Кунерсдорфа война перестала быть чередой кампаний. Она превратилась в беспощадное, изматывающее отступление, растянувшееся на месяцы. Отступали не от армии, а от самой реальности поражения. Прусские войска, разгромленные, деморализованные, но ещё сохраняющие подобие дисциплины, откатывались на запад, прикрывая Силезию. Их преследовали не только австрийские и русские авангарды, но и призраки — призраки павших товарищей, призрак национальной катастрофы и всепроникающий смрад гниющей уверенности в себе.

Для артиллерии, и без того обременённой громоздкими обозами, отступление было особой пыткой. Дороги, размытые осенними дождями, представляли собой непрерывное месиво грязи, в котором вязли повозки, орудия, люди. Николаус командовал теперь арьергардной батареей — сборным подразделением из уцелевших орудий разных полков. Их задача была проста и смертельна: прикрывать отход основных сил, занимать позиции на господствующих высотах у дорог, сдерживать натиск преследователей ровно столько, чтобы свои успели оторваться, а затем срываться с позиции и откатываться дальше, часто под огнём. Это была война на износ, война нервов и выносливости.

Одна из таких арьергардных стычек произошла в конце сентября 1759 года, у безымянной переправы через мелкую, но разлившуюся речушку. День был холодным, промозглым, с низким, свинцовым небом, с которого моросил мелкий, назойливый дождь. Батарея Николауса — четыре уцелевшие 6-фунтовые пушки — заняла позицию на бугре за развалинами мельницы. Внизу, у мостков, кипел бой: прусские гренадеры отчаянно отбивались от наседающих австрийских егерей. Всё это было знакомо до тошноты: треск мушкетов, облака белого дыма, фигурки людей, падающих в грязь.

Николаус отдавал команды монотонным, лишённым всякой эмоции голосом. Его сознание работало в суженном, тактическом режиме. Цель — скопление пехоты у моста. Картечь. Залп. Перезарядка. Он почти не видел лиц противника, только мишени.

Они сменили уже три позиции, откатываясь вслед за своей пехотой. Четвёртую заняли в редколесье, у каменной ограды заброшенного кладбища. Земля здесь была мягкой, вязкой от дождя и гнилых листьев. Орудия с трудом вкатили на место, колёса глубоко увязли. Николаус обходил позицию, указывая сектора обстрела. Он заметил, что слева, из-за холма, показались всадники — лёгкая австрийская кавалерия, гусар, видимо, пытавшихся обойти их с фланга.

— Первое и второе орудие! — крикнул он. — Разворот налево! Цель — кавалерия! Картечь! Быстро!

Расчёты засуетились, с трудом выворачивая тяжёлые лафеты на мягком грунте. В этот момент с противоположной стороны, откуда они только что отошли, грянул залп. Это была замаскированная австрийская батарея, выдвинувшаяся вперёд под прикрытием леска. Ядра с противным свистом пронеслись над головами, одно шлёпнулось в грязь в нескольких шагах, другое ударило в каменную ограду, высекая сноп искр и каменную крошку.

Инстинкт самосохранения, отточенный десятками боёв, заставил Николауса крикнуть: «Ложись!» и самому пригнуться за лафет. Второй залп последовал почти сразу. И в этот раз австрийские артиллеристы взяли верную поправку.

Николаус не услышал свиста конкретного ядра. Но почувствовал два удара почти одновременно: оглушающий толчок в левый бок от взрывной волны и жгучую, режущую боль в бедре, как будто его ударили раскалённой кочергой. Николауса отбросило на колесо орудия. Первой мыслью было: «Контузия, сейчас встану». Но когда он попытался опереться на левую ногу, она не слушалась, подгибаясь в колене от пронзительной слабости и боли.

Николаус посмотрел вниз. На внешней стороне бедра, чуть выше колена, зиял рваный разрез сукна и кожи длиной с ладонь. Из него не хлестала фонтаном алая кровь — что означало бы разрыв артерии и смерть за минуты, — но сочилась тёмно-вишнёвая, густая, пульсирующая в такт сердцебиению