Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

и порядку, сдержанность, сохраняемую почти всеми ими, как в добродетелях, так и в пороках, то я не боюсь того, что они в своих вождях встретят тиранов, – скорее они найдут в них опекунов.

Я думаю поэтому, что тот вид угнетения, который угрожает демократическим народам, не будет похож ни на что бывшее до него в мире; наши современники не могли бы найти его образа в своих воспоминаниях. Я и сам напрасно ищу выражение, которое бы точно воспроизводило его идею, существующую в моем уме, и заключало бы ее в себе; старинные слова «деспотизм» и «тирания» не подходят к этому понятию, и так как вследствие его новизны я не могу его назвать, то надо постараться дать ему определение.

Я желаю представить, в каком новом образе деспотизм мог бы явиться в мире: я вижу бесчисленную толпу людей подобных и равных, которые без устали кружатся на одном месте для добывания себе мелких и пошлых наслаждений, служащих для наполнения их души. Каждый из них сторонится от других и остается как бы чуждым участи остальных, так что его дети и личные друзья одни составляют для него все человечество; прочих же своих сограждан он не видит, хотя и находится рядом с ними; он касается их и не чувствует их присутствия; он существует лишь сам по себе и для себя, и если у него остается еще семья, то по крайней мере можно сказать, что у него уже нет отечества.

Над этими людьми возвышается огромная покровительствующая власть, берущая на себя обеспечение их пользования жизнью и наблюдение за их судьбой. Власть эта абсолютна, способна входить в частности, правильна, предусмотрительна и кротка. Она была бы похожа на родительскую власть, если бы ее задачей было, как у последней, подготовка людей к возрасту мужества, но она, напротив, старается навсегда удержать их в детстве. Она любит, чтобы граждане веселились, лишь бы они только и думали о веселье. Она охотно трудится для их счастья, но желает быть его единственным устроителем и наставником; она заботится об их безопасности, предусматривает их потребности и обеспечивает их удовлетворение, облегчает их удовольствия, ведет их важнейшие дела, руководит их промышленностью, устанавливает правила для их наследования, делит их наследственное имущество; жаль, что она не может совершенно устранить от них беспокойство мыслить и трудность жить.

Таким образом, она делает с каждым днем все менее полезным и более редким применение свободной воли, заключает действие воли в более тесные пределы и постоянно отнимает у каждого гражданина даже возможность располагать самим собой. Равенство подготовило людей ко всему этому, оно предрасположило их к тому, чтобы все это выносить и часто даже считать за благодеяние.

Взяв таким образом в свои могучие руки каждую личность по очереди и переформировав на свой лад, верховная власть простирает свою десницу над целым обществом; она покрывает его сетью мелких правил, сложных, мелочных и однообразных, сквозь которые самые оригинальные умы и сильные характеры не могут пробиться, чтобы стать выше толпы; она не ломает личную волю, но размягчает ее, подчиняет себе и управляет ею; она редко заставляет действовать, но постоянно препятствует действию; она не истребляет, однако не дает зарождаться; не тиранизирует, но затрудняет, теснит, обессиливает, гасит, отупляет и доводит каждую нацию до состояния стада робких и смышленых животных, для которых правительство является пастухом.

Я всегда полагал, что этот вид рабства, упорядоченный, мягкий и спокойный, картину которого я сейчас изобразил, может лучше, чем обычно думают, быть соединен с некоторыми из внешних форм свободы, и что для него не было бы невозможным установиться даже под сенью верховного народовластия.

Современники наши постоянно терзаются двумя противодействующими друг другу страстями: они чувствуют потребность в руководстве и желают оставаться свободными. Не будучи в состоянии уничтожить ни тот ни другой из этих противоположных инстинктов, они пытаются удовлетворить их оба. Они изобретают власть единую, покровительствующую и всемогущую, но избираемую гражданами. Они соединяют вместе централизацию и верховную власть народа, и это дает им временное успокоение. Они утешают себя тем, что хотя и состоят под опекой, но сами выбирают себе опекунов. Каждый соглашается быть привязанным, поскольку видит, что цепь его находится в руках не одного человека или отдельного класса, а самого народа.

При этой системе граждане на короткое время выходят из зависимости, чтобы назначить себе господина, а потом снова в нее возвращаются.

В наше время есть много людей, которые легко уживаются с такого рода компромиссом между административным деспотизмом и верховным народовластием и которые полагают, будто они достаточно обеспечат свободу личности, отдав ее во власть нации. Для меня гораздо менее важно, какой будет господин, чем повиновение ему.

Впрочем, я не буду отрицать, что такого рода устройство предпочтительнее того, которое, сосредоточив всю власть, передало бы ее в руки безответственного человека или класса. Из всех различных форм, в которых мог бы проявиться демократический деспотизм, последняя была бы, конечно, самой худшей.

Когда представитель верховной власти избирается и над ним существует наблюдение законодательной власти, действительно избирательной и независимой, то гнет, испытываемый от него отдельными личностями, бывает порой сильнее, но он никогда не имеет такого унизительного характера, потому что тогда каждый гражданин, если его стесняют или доводят до бессилия, может еще представить, что и повинуясь, он подчиняется только самому себе и что он приносит все свои желания в жертву одному из них.

Я также понимаю, что когда верховная власть представляет собой нацию и зависит от нее, то силы и права, отнимаемые у каждого гражданина, идут на пользу не только главе государства, но и самому государству, так что частные лица тоже получают выгоду от пожертвования ими обществу своей независимости.

Значит, созданием национального представительства можно уменьшить зло, причиняемое чрезмерной централизацией, но не уничтожить его.

Я хорошо понимаю, что таким образом сохраняется участие личности в самых важных делах, но оно тем не менее уничтожается в мелких и частных. Забывают, что именно в частностях-то и бывает опаснее всего порабощать людей. Я был бы склонен думать, что свобода менее необходима в крупных вещах, чем в более мелких, если бы только я предполагал, что когда-нибудь можно быть уверенным в сохранении одной, не обладая другой.

Зависимость в мелких делах проявляется ежедневно и дает себя чувствовать всем гражданам без различия. Она не приводит их в отчаяние, однако постоянно затрудняет их и заставляет отказываться от собственной воли. Она ослабляет таким образом их ум и обессиливает душу, тогда как повиновение, требующееся только в немногих,