Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

многих местах этой книги: необходимо остерегаться, чтобы не смешать сам факт существования равенства с переворотом, который окончательно вводит его в общественный строй и в законы; в этом-то и заключается причина почти всех явлений, какие нас удивляют.

Все старинные политические власти Европы, как самые большие, так и более мелкие, получили свое начало во времена аристократии, защищали принцип неравенства и привилегии. Поэтому, чтобы позволить в правительстве преобладать новым потребностям и интересам, возникшим вследствие возрастающего равенства, нашим современникам пришлось разрушать старинные власти или действовать на них принуждением. Это привело их к произведению революций и внушило значительному числу их ту дикую склонность к беспорядку и независимости, которую порождают все революции.

Я не думаю, чтобы в Европе была хотя бы одна страна, где бы развитию равенства не предшествовали или не сопутствовали какие-нибудь насильственные изменения в положении собственности и личности, и почти все эти изменения сопровождались анархией и распущенностью, так как они делались наименее цивилизованной частью общества против более цивилизованной.

Из этого и вышли те два противоположные направления, на которые я указывал выше. Пока демократическая революция была еще в разгаре, люди, занятые уничтожением боровшихся против нее старинных аристократических властей, были охвачены сильным духом независимости, но по мере того, как победа равенства делалась более полной, они постепенно предавались естественным инстинктам, порождаемым этим самым равенством, и потому усиливали и централизовали общественную власть. Они хотели быть свободными для того, чтобы сделаться равными, и, по мере того, как равенство все больше утверждалось посредством свободы, оно же затрудняло для них пользование свободой.

Эти два состояния не всегда следовали одно за другим. Отцы наши показали пример того, как народ может устроить в своей среде огромную тиранию, как раз в тот момент, когда он освободился из-под власти высшего сословия и сопротивлялся могуществу всех королей, обучая мир таким образом одновременно и тому, каким способом приобретается независимость, и тому, как она теряется.

Наши современники видят, что древние власти со всех сторон падают и разрушаются; они наблюдают, как умирают старинные влияния и падают все старинные преграды; это смущает рассуждение самых сведущих людей, которые обращают внимание только на необыкновенный переворот, совершающийся перед их глазами, и считают, что человеческий род стремится навсегда впасть в анархию. Если бы они думали о конечных последствиях этого переворота, то, может быть, боялись бы другого.

Что касается меня, то я, признаюсь, не доверяю духу свободы, вдохновляющему моих современников. Я понимаю, что в наше время народы склонны к беспорядкам, но я не вижу ясно того, чтобы они были склонны к свободе, и боюсь, что когда закончатся эти волнения, колеблющие троны, то верховные правители окажутся сильнее, чем они были до сих пор.

Глава VI

Какого деспотизма демократическим народам следует всего более опасаться (Z.)

Во время своего пребывания в Соединенных Штатах я заметил, что демократический общественный строй, подобный тому, который существует у американцев, мог бы представить чрезвычайные удобства для установления деспотизма, а по возвращении в Европу я увидел, как большинство наших правителей уже воспользовалось идеями, чувствами и потребностями, порождаемыми этим самым общественным строем, чтобы распространить пределы своей власти.

Это привело меня к убеждению, что, может, христианские народы кончат тем, что будут переносить какой-нибудь гнет, подобный тому, под давлением которого находились когда-то многие народы древности.

Более обстоятельное исследование данного предмета и пять лет новых размышлений не уменьшили моих опасений, но изменили их содержание.

В прошедшие века никогда не было такого самодержавного и могущественного государя, который вздумал бы сам, без содействия второстепенных властей, управлять всеми частями большой империи; не было и такого, кто пытался бы всех своих подданных без различия подчинить подробностям однообразных правил, или который снизошел бы до управления и руководства каждым из них. Идея подобной задачи никогда не представлялась человеческому уму, и если бы какой-нибудь человек и представил ее, то недостаточность знаний, несовершенство административных способов и особенно естественные препятствия, возникающие от неравенства состояний, скоро остановили бы его при исполнении такого обширного замысла.

Во время величайшего могущества цезарей мы видим, что различные народы, населявшие римский мир, сохраняли еще различие в обычаях и нравах. Большая часть провинций, хотя и подчиненных одному монарху, управлялась каждая особо; в них было множество сильных и деятельных городских общин, и, хотя все управление империей было сосредоточено в руках одного императора, остававшегося всегда, когда было нужно, главой всех дел, но частности общественной и личной жизни обычно ускользали из-под его контроля.

Правда, императоры владели огромной властью, не имевшей никакого противовеса, которая давала им возможность свободно предаваться самым странным наклонностям и для удовлетворения их применять все средства государства; часто случалось, что они злоупотребляли этой властью для того, чтобы по своему произволу лишить какого-нибудь гражданина имущества или жизни. Тирания их была чрезвычайно тяжела для некоторых, но она не распространялась на многих. Она имела в виду лишь главные и более важные предметы и оставляла в стороне все прочее; она была жестока, однако ограниченна.

Если бы деспотизм установился у современных демократических наций, то он, по-видимому, имел бы иной характер: он был бы шире распространен и более мягок и унижал бы людей, не мучая их.

Я не сомневаюсь в том, что в такие века просвещения и равенства, как наши, верховные правители могут легче соединить в своих руках всю общественную власть и более часто и глубоко проникать в сферу личных интересов, чем мог это сделать кто-нибудь из правителей в древности. Но то же самое равенство, облегчающее деспотизм, в то же время и ослабляет его; мы видели, что по мере того как люди становятся более сходными и равными, общественные нравы делаются мягче и человечнее. Когда ни один гражданин не имеет ни большой силы, ни крупного богатства, то для тирании не оказывается ни случая, ни места действия. Поскольку богатства у всех незначительны, то страсти сдержанны, воображение ограниченно, удовольствия просты. Эта общая умеренность делает умеренным и самого верховного властителя и удерживает в известных пределах беспорядочные порывы его желаний.

Независимо от этих причин, возникших из самой природы общественного строя, я мог бы присоединить к ним многие другие, взяв их вне моего предмета, но я желаю оставаться в границах, себе поставленных.

Демократические правительства могут проявить насилие и даже жестокость в момент большого возбуждения и опасности, но такие кризисы будут редки и непродолжительны.

Когда я представляю мелкие страсти современных людей, мягкость их нравов, обширность просвещения, чистоту религии, кротость морали, привычку к трудолюбию