Читать книгу - "Я не хочу быть простым человеком - Эдуард Вениаминович Лимонов"

и вместе с отцом был Лев-Феликс. А потом сел в автомобиль и еврей-юморист, весёлый человек, толстая морда.

Вот как я их всех. Щапов это «маленький лягушкообразный господин» – штамп очернения. Маленький это плохо. Да ещё и «лысый». Но ведь так и есть.

Но таким образом можно характеризовать меня. Очкастый мальчик с вихрами. И это тоже будет очернение. Да, но у меня прекрасная божественная фигура и тело смуглое, гладкое, и кожа как шёлк. Вот как пошёл себя хвалить Лимонов. Объективности нет. Только цепь настроений способна выразить приблиз. личность.

Тот вечер не удался.

Днём я и она ездили по магазинам и базарам. Её затея – очевидно в ответ на французский обед француза Коли – устроить этот ужин. У Ольги Влад-ны, потому что у них дома нет места. Конечно же – у Ольги Влад-ны много комнат.

Вечером всё не удалось. Вместо 10 приглашённых было 14 человек. С ней приехали двое лишних – еврей-юморист и Збарский. И от «нашей» условно говоря стороны тоже оказалось двое лишних. Хотя я не принадлежу к нашей стороне, так же как не принадлежу и к их стороне.

Вместо восьми часов она приехала в половные десятого. Вошла сияющая с цветами и двумя семисвечниками, и Витя вытаскивал из сумки много бутылок, и она была в чёрном бархатном платье со страусовыми перьями, и чёрных вышитых лёгких сапожках из ткани очаровательная Натали, Натали Пушкина! – говорила Ольга Владимировна. Нет! В ней есть что-то историческое. Я очень надулся – мне уже всё это было неприятно. И когда она, Елена, с другого конца комнаты сказала, стоя рядом с этим типом евреем-юмористом, Лимонов! Иди сюда. Я хочу тебя познакомить. Я сказал «Знаешь это далеко. Слишком много препятствий придётся преодолевать». Всю остальную часть вечера, благо она была недолгой, я сидел в одном конце стола, а она на другом. Один раз она принесла мне бокальчик малинового джина и вообще старалась меня развеселить, но делала это резко.

Осталось неудовлетворение и злость. О чём они все говорили я не знаю – почти не слушал. Бах был в этот вечер глуп, и мне тоже было это неприятно. Дима же и Федя ушли очень скоро, на день рождения. Ушёл ещё и Петька – зачем он и приходил, его ведь никто не приглашал, а я видел его всего два раза. Кира напилась.

Ощущение противное, хотя она меня на кухне целовала. Но это уже было поздно. Тот вечер был мне противен, и я уехал в машине, а водитель был гомосек и, кажется, говорил мне комплименты. Хоть это было приятно.

Чего я вспомнил этот вечер – не знаю. Он был уже дней пять назад – что мне он вспомнился. Она действительно была очаровательная. А по её рассказам в машине еврей-юморист спросил у Вити: А что Витя, у этого Лимонова есть жена? Нет – говорит. А девушка? Вроде нет – говорит Витя, ведя машину. А что же он – онанизмом занимается? Наверное – отвечает Витя – если не живёт с моей женой.

Ну и бог с ним, с тем вечером. А вот Елена говорит, что я звонил ей ночью и говорил ей гадости, называл сволочью и ещё всякое, связанное, кажется, с тем, что она не живёт со мной. Раньше со мною такого не случалось.

____

Человек живущий изолированой об общества жизнью. На каком основании общество обвиняется, если оно обвиняется этим человеком. Я вижу вокруг себя проявления меньше меня. Человеческие величины меньше меня – разве у меня не может развиться и преобладать уважение к себе и объявление себя самым самым? Но ты не можешь быть объективен. Ну да – не объективен. Вот они целый вечер говорят о глупости, они изследуют мелочи и углы жизни – я же изследую главное – единым взором. Мне это дано – может быть потому что я судьбою удалён от мелочей – по исключительности моего положения – но это так.

Меж всеми живущими много общего. И ты, и я живём. Но я живу в исключительных условиях, которые мне создала судьба и я сам. Ты в условиях человеческих – обыкновенных нормальных. Это о тебе и тебя изучает социология, экономика и другие науки. Ты входишь в формулу, ты способен составлять массу. Я единственный, я одинокий.

Почему я не пишу модернистский роман, который бы и по форме был современным произведением с тысячью дверец-каморок.

Почему я не пишу произведение с широким социальным фоном, со многими персонажами. Почему в нём не мелькают офицеры, инженеры, колхозники и рабочие? Потому что я не демократ по сути своей. Потому что я ни к чему не призываю, а это лечебное написание романа, чтобы избежать петли – чтоб выжить чтобы видоизмениться и жить дальше. Чтобы покинуть старую кожу непризнанного библиографического гения и жить дальше – жить, чёрт возьми, дальше, бежать от петли, что трудно мне. Что мне почти неимоверно, потому что может быть я больной и сумасшетший, такие мысли приходят ко мне в жёлтые одинокие вечера. Истерика следует за истерикой. В этом виновата и масенька, установившая мне жестокий режим урезаной любви – куда допускается только постельное счастье, улыбки, её развлечения и моё одиночество.

Так вот гигантским усилием, весь трескаясь, ломаясь, сыпучий, разваливающийся, прорастающий травой, я – Лимонов, пытаюсь выжить, скрепиться, сойтись и появиться в новой коже. Пусть меня рождает отчаянье. Пусть меня рождают ведущие идеи, выраженные в цитатах. Чужие идеи – мёртвые без моей крови. Пусть меня всё это рождает. И кровяная пишется эта книга.

Я не борец. Нет я борец геройский человек-солдат. Но я борец за себя и от своего имени. 29 ноября 1971 года я был взят скорой помощью в 4.30 часов ночи из их квартиры, весь залитый кровью. Коротко: я сидел ожидал её с 12 часов, а она явилась с другим человеком, и я увидев её сзади, и этого человека был потрясён. Бросился на улицу, где у меня был спрятан нож и вошёл в квартиру. Я был белый… Потом, поняв что мне придётся или уйти, или что-то сделать – я одним движением ножа вскрыл себе вены. Далее больница, откуда я вышел уже на утро с помощью друзей – грузинов-хирургов. А то бог весть что из этого могло выйти. Вот подробное описание этой истории из моего дневника (стр. не помню какие)[233].

Существует только литература о самом себе. Только и только. Приблизительно отпрянув на два шага гляжу.

Есть такой термин «сообща отстаивать свои права», я твержу его как учёная птица: «права», «отстаивать», «сообща». И мне тоскливо, мне скушно. Почему сообща? Я никогда не чувствовал солидарности с другими. Что общего нам отстаивать? Едой своей я доволен случайной. Питьём тоже. Бороться за то, чтоб «у нас» было много хорошей одежды и обуви я