Читать книгу - "История Русской Православной Церкви. 1900-1927 - Протоиерей Георгий (Митрофанов)"

Менжинскому – в марте 1931 года. Срок его ссылки уже прошел, но он остается в тюрьме без всяких правовых оснований. Вот что он пишет:

Прежде всего, я нарушил бы установленный порядок, по которому Местоблюститель остается на своем посту до созыва Поместного Собора. Собор, созванный без санкции Местоблюстителя, будет считаться неканоническим, и постановления его недействительными.

Далее, моя смена должна повлечь за собой и уход моего заместителя митрополита Сергия. К такому обстоятельству я не могу отнестись равнодушно. Наш одновременный уход не гарантирует церковную жизнь от возможных трений, и, конечно, вина ляжет на меня.

Поэтому в данном случае необходимо наше совместное обсуждение, равно как и совместное разъяснение вопроса в связи с моим письмом к митрополиту Сергию.

Наконец, мое распоряжение, вышедшее из тюрьмы, несомненно вызовет раздоры, догадки, будет истолковано как вынужденное с разными нежелательными выводами.

Откровенно скажу, что лично о себе я не хлопочу, дней моей жизни осталось немного, да и, кажется, я уже потерял интерес к жизни, скитаясь в общем более восьми лет по тюрьмам и ссылкам. Я только опасаюсь, что распоряжением, сделанным наобум, могу нарушить свой долг и внести смуту в среду верующих.

Он достаточно сдержан по форме, но по сути он остается непримиримым – он не будет отказываться от местоблюстительства. А власти это, конечно, не устраивает, в том числе и Менжинского, которому адресовано письмо.

Поэтому ответа нет, продолжаются допросы, и уже заключение в одиночной камере в условиях строжайшей изоляции – и от заключенных, и даже от свежего воздуха и солнечного света.

Итак, митрополит Петр уже почти год находится в тюрьме, хотя срок ссылки его истек уже, однако, нет никаких разъяснений. И он в мае 1931 года вновь пишет письмо Менжинскому:

В настоящее время я настолько изнурен, что затрудняюсь двигаться, стоять и даже говорить. Признаки удушья, иногда совместно с обморочными состояниями, участились, и всякий раз после них делаюсь совершенно разбитым и словно не мыслящим.

Лишение существенных потребностей слишком велико, и все мои мысли фиксированы на одном вопросе: когда же, наконец, окончатся мои скитания по тюрьмам и ссылкам, продолжающиеся вот уже девять лет.

За все время ареста я еще ни разу не видел солнца. Мне приходится положительно подвизаться, сидя в камере. Мои двадцатиминутные прогулки, точнее, сидения у тамбура, ведущего в каменный подвал, в условиях тюремной жизни обычно совершаются между десятью и половиной двенадцатого ночи, да и то с перерывами.

Угнетает также изоляция, лишение права переписываться с родными и получать от знакомых пищу.

С особой настойчивостью утверждаю, что контрреволюцией никогда не занимался, каких-либо противоправительственных действий не совершал.

Обращаюсь в лице Вашем к советской справедливости, убедительно прошу Вас освободить меня из заключения и возвратить на место постоянного жительства, где бы я мог основательно заняться лечением пользовавших меня раньше профессоров и иметь общение с сослуживцами, архиереями, моим заместителем и другими.

От Менжинского никакого ответа нет, но 23 июля 1931 года особое совещание ГПУ вновь выносит решение.

Постановили Полянского-Крутицкого Петра Феодоровича заключить в концлагерь сроком на пять лет, считая срок с момента вынесения настоящего постановления.

То, что он почти год провел в одиночке уже по истечении своего срока ссылки, это не учитывается. Еще пять лет – до 1936 года, и уже в лагере. При этом власти постоянно намекают на периодических допросах, что, если он откажется от местоблюстительства, все это может быть смягчено.

В сентябре 1932 года митрополит Петр (ему уже 69 лет) вновь пишет письмо в особое совещание ОГПУ.

Я постоянно стою перед угрозой, более страшной, чем смерть, как, например, паралич, уже коснувшийся оконечности правой ноги, или цинга, во власти которой нахожусь свыше трех месяцев и испытываю сильнейшие боли то в икрах, точно кто-то их сжимает железным обручем, то в подошве. Стоит встать на ноги, как в подошву точно гвозди вонзились. Меня особенно убивает лишение свежего воздуха, мне еще ни разу не приходилось быть на прогулке днем. Не видя третий год солнца, я потерял ощущение его. С ранней весны вынужден прекратить и ночные выходы, этому препятствуют приступы удушья (эмфизема легких), с вечера настолько развивающиеся, что положительно приковывают к месту. Бывает, что по камере затруднительно сделать несколько шагов.

В последнее время приступы удушья углубились и участились, неизменно повторяясь каждую ночь. Они то и дело поднимают с постели, приходится сидеть часами, иногда до утра.

Неладно делается и с сердцем, тяжелые боли в нем доводят до обморочного состояния.

Ответа никакого нет. Тогда он обращается к Тучкову. Это уже не особое совещание ГПУ, а начальник шестого отделения секретного отдела ГПУ, непосредственно курирующий все церковные дела.

Много раз умолял врача исходатайствовать мне дневные прогулки, лечебное питание взамен общего стола, тяжелого и несоответствующего потребностям организма, исхлопотать относительно технико-протезов, но все тщетно. Неоднократно и сам обращался к начальству с той же просьбой, и также безрезультатно.

А болезни все сильнее и сильнее углубляются и приближают к могиле.

У митрополита Петра сломались зубные протезы, а ведь на практике это ведет к тому, что он не может нормально пережевывать пищу, а пища в тюрьме – не диетические каши. Это ведет к общему расстройству организма, начинаются заболевания желудка, хронический гастрит и т. д.

Откровенно говоря, смерти я не страшусь, только не хотелось бы умирать в тюрьме, где не могу принять последнего напутствия, и где свидетелями смерти будут одни стены. Поступите со мной согласно постановлению, отправьте в концлагерь. Как ни тяжело там будет, но, все-таки, несравненно легче настоящей одиночки. Меня неизменно держат в строжайшей изоляции и окружают постоянным молчанием. Наказание очень тяжелое.

Но на этом все не закончилось, и, несмотря на то, что срок его заключения должен был закончиться в 1936 году, он оставался в тюрьме. В дальнейшем его перевели в Верхне-Уральскую тюрьму особого назначения, где был анонимный учет заключенных: ни имен, ни фамилий, только номер камеры и номер заключенного. Его поместили в 23-ю камеру под номером 114. Такой жесткий надзор усугублял психологическое давление.

9 июля 1936 года на заседании особого совещания уже при НКВД СССР (изменилось за это время даже название этого органа), где секретарем был Тучков, в очередной раз был продлен срок заключения митрополита Петра еще на 3 года, и ВЦИК это одобрил. Обратите внимание, ВЦИК – высшая