Читать книгу - "Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева"

приступил к исполнению монументального образа – «Самсон-победитель», или «Освобожденный человек», вновь многозначный символ, наполненный и личными переживаниями автора, и его гордостью за победу Отечества над фашизмом. Выдающийся скульптор, некогда эмигрант, а теперь вновь москвич, так рассказывал о своей работе в новом пристанище:

«С великим воодушевлением работал я над фигурой гиганта – Самсона, в котором виделся мне образ родного народа. «Освобожденный человек» был исполнен в гипсе и тонирован под бронзу. Краска дала тон светлый, мажорный. Первые же посетители, увидевшие скульптуру у меня в мастерской, дали ей свое название – «Золотой человек». На очередной Всесоюзной художественной выставке, которая состоялась в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, собравшийся на вернисаж народ аплодисментами приветствовал гиганта, простершего к небу могучие руки. Это окрылило меня. Я всегда доверял народному мнению больше, чем рассуждениям иных профессионалов, которые, кстати сказать, на этот раз отнеслись к моей большой работе скептически. Воодушевление людей при виде «Освобожденного человека» давало мне новые силы»[377].

И далее обращался от скульптурного решения к окружающему пространству:

«Саму фигуру Самсона-победителя лепил уже в новой мастерской, куда перебрался из гостиницы весной 1947 года. Тут же при мастерской – жилые комнаты и большая прихожая, ставшая главным пристанищем моей «вечной» мебели. Мастерская была оборудована в первом этаже большого дома на углу улицы Горького и Тверского бульвара. Из окон мастерской (до передвижки памятника в центр площади) был виден бронзовый Пушкин. Мне дорого было это самое близкое соседство. Кажется, протяни руку и коснешься плеча Александра Сергеевича. На Тверском бульваре очень к вам привыкли. Как это емко, верно сказал Маяковский. И я очень скоро привык к Пушкину на Тверском. Утром, спускаясь в мастерскую, я обязательно бросал взгляд в окно и говорил про себя: «Здравствуй, Пушкин!» Ничего не поделаешь, опекушинский монумент располагает к душевным излияниям. Здравствуй, Родина!

Мечтая о могучем даре

Того, кто русской стал судьбой,

Стою я на Тверском бульваре,

Стою и говорю с собой.

Это Есенин. Не удержался и я от выражения чувств. На скульптурном станке появилась полуфигура Пушкина. Пушкин потянул за собой Маяковского. Будоражащий, ершистый, беспощадный к врагам Советской власти – таким виделся мне «дорогой Владим Владимыч». Конечно же, я лепил своего Маяковского – человека большого сердца, слабо защищенного внешней угрюмостью, напускной броней абсолютной уверенности в себе. А ждали кумира молодежи – «агитатора, горлана, главаря» и оттого приняли моего Маяковского как незнакомца, еще не показавшего добрых свойств характера. Зрителям импонировали открытые характеры, состояние внутренней озаренности, восторга перед жизнью. Таким вышел к людям мой Пушкин. Этими чертами привлекал вырубленный из мрамора В. И. Суриков.

С первых же дней мне понравилась мастерская: большая, светлая. Пространство ее можно было при необходимости гигантскими занавесями разделить на несколько частей. Помните, кое-кто из американских филистеров на прощанье предрекал: будете жить за занавесями, от холода превратитесь в сосульки. Ошиблись прорицатели! Дом у нас теплый, уютный, а занавеси применяю только для того, чтобы по своему желанию уменьшить или увеличить пространство мастерской»[378].

Сергей Тимофеевич на всю жизнь сохранил благодарность скульптору Орлову, который помог с выбором такого помещения для мастерской. Конёнков писал об этом:

«С большой признательностью я думал о скульпторе Сергее Михайловиче Орлове, подыскавшем для меня это помещение.

Орлов в сорок шестом году, когда мне в послевоенной Москве пришлось заниматься устройством рабочего места и жилья, вел к завершению памятник Юрию Долгорукому, и нетрудно догадаться о его загруженности. Тем не менее Сергей Михайлович принял живейшее участие в моих заботах.

Совсем молодой тогда скульптор Орлов успешно развивал в своем творчестве народно-сказочное начало, и ему необходимо было получше знать мои деревяшки. Он часто появлялся у нас в номере гостиницы «Москва» – застенчивый, красивый молодой человек, с богатой фантазией художника и душевностью русского добра молодца. Произведения Орлова – композиции на темы русских сказок из фарфора и фаянса – привлекательны своей декоративностью, красочной полифонией. Его скульптурами хочется любоваться: их отличает глубина понимания народной красоты»[379].

Пространство этой двухэтажной квартиры достаточно необычно и неслучайно. До наших дней здесь сохранились два кабинета, один из которых, расположенный на втором ярусе квартиры, с балюстрадой, с сохранившимся до наших дней столом Сергея Тимофеевича, во многом повторял решение рабочего пространства Конёнкова в Нью-Йорке, обширная мастерская, а также холл, гостиная, жилые помещения второго этажа. До настоящего времени сохранились две очень небольшие комнаты, одна из которых использовалась как спальня, также комната для прислуги и кухня.

Пространственное решение кабинета напоминало хозяину квартиры-мастерской о годах, проведенных в Соединенных штатах Америки, – непростом, но, несомненно, очень значимом и плодотворном для него периоде. Именно тогда он углубленно изучал Библию, философско-религиозные учения, много писал в философском ключе, делая заключения о мироздании, древней истории и современности. Это наследие Конёнкова и в наши дни остается малоизвестным. В его квартире-мастерской с 1974 года – со дня 100-летнего юбилея художника – открыт его мемориальный музей. И ныне здесь среди прочих многочисленных экспонатов сохраняется фотография американской мастерской скульптора, свидетельствующая, насколько близки пространственные решения двух его мастерских – в Нью-Йорке и в Москве.

Здесь, в квартире-мастерской выдающегося ваятеля, за несколько десятилетий побывало бесчисленное количество гостей, прежде всего представителей творческих профессий, людей искусства. Среди них – известные скульпторы: И. С. Ефимов, С. Д. Меркулов, В. И. Мухина, Л. В. Шервуд; ученики Конёнкова по ВХУТЕМАСу: В. Я. Андрианов, С. В. Кольцов, М. П. Оленин, М. И. Ромм, М. Р. Рыдзюнская, Б. Ю. Сандомирская; мастера по дереву В. А. Ватагин и Д. Ф. Цаплин, а также молодое поколение скульпторов, студенты скульптурного отделения Московского художественного института имени В. И. Сурикова: Р. Р. Иодко, Н. Б. Никогосян, С. Д. Шапошников. Нередкими были и визиты искусствоведов, художественных критиков. Прежде всего дорогим для Конёнкова гостем был И. Э. Грабарь. Они близко не общались с 1924 года, со времени триумфального проведения в Нью-Йорке выставки советского искусства, и тепло встретились после многих лет разлуки. Также ваятеля посещали искусствоведы А. И. Замошкин, В. С. Кеменов, К. С. Кравченко, М. И. Неймарк, А. А. Сидоров, П. М. Сысоев.

К известному скульптору не раз приходили студенты, школьники, начинающие художники, и эти встречи запомнились и седовласому ваятелю, и молодежи. Один из таких визитов состоялся в 1947 году. В дверь квартиры-мастерской Конёнковв позвонили трое учеников Московской художественной школы, которым было поручено передать ему пригласительный билет на открытие очередной выставки в Центральном доме работников искусств[380] на Пушечной улице. Такая практика была распространена – учащиеся доставляли приглашения на вернисажи известным деятелям культуры. Те же трое мальчиков, выполняя подобные поручения, уже успели побывать в гостях у С. В. Михалкова[381] и Б. Н. Ливанова[382]. Среди начинающих художников, пришедших тогда в мастерскую Конёнкова, оказался Виталий Евгеньевич Вольф (р. 1933). В наши дни он заслуженный художник РФ, член Московского союза