Читать книгу - "Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева"

Тем не менее случаи удачного экзорцизма, рассматриваемого, в соответствии с постановлениями Тридентского собора[1507], как основное средство борьбы с одержимостью, заронили в души современников серьезные сомнения в возможностях дьявола в земном мире, в его способности подчинять себе души людей. Одержимость нередко рассматривалась как болезнь, а потому привлечение к суду ведьм и колдунов, якобы способствовавших ее появлению, постепенно стало сходить на нет: предполагалось, что в данном случае дьявол действует напрямую, а не через своих помощников. Как следствие, количество ведовских процессов в первой половине XVII в. резко сократилось: согласно наблюдениям Альфреда Зомана, в этот период из судебной практики практически исчезли такие доказательства вины подозреваемых, как метка дьявола, способность или неспособность прочесть молитву и даже признание в посещении шабаша[1508]. В 1610 г. впервые в тексте приговора по делу о занятиях колдовством последние были названы «иллюзией»[1509], а после 1624 г., когда был принят королевский ордонанс, позволяющий обвиняемым апеллировать в Парижский парламент сразу же после ареста, не дожидаясь рассмотрения их дела местным судом, преследование колдовства как уголовного преступления практически прекратилось[1510].

На этот же период пришлась вторая волна процессов об одержимости, один из которых – дело об одержимых в Лудене – получил известность во всем королевстве. В наведении порчи на местных монашек-урсулинок был обвинен молодой священник Урбан Грандье, казненный на костре в августе 1634 г.[1511] Однако одержимые появлялись в Лудене еще в течение многих лет: вплоть до конца 40-х гг. XVII в. город оставался в центре внимания как обывателей, так и представителей власти. В сентябре 1637 г. туда отправилась герцогиня д’Эгийон, решившая своими глазами увидеть местных «больных». В качестве сопровождающего любимой племянницы кардинал Ришелье направил одного из своих доверенных лиц – аббата Франсуа д’Обиньяка, которого просил лично разобраться с ситуацией и составить для него официальную записку. Д’Обиньяк выполнил поручение и в своем «Сообщении об одержимых в Лудене» подробно описал, хотя и с крайней долей скептицизма, основные, по мнению экзорцистов, отличительные черты данного явления: конвульсии и судороги, которые сотрясают тела несчастных и указывают на демонов, захвативших их души и тела, их черные лица и языки, затуманенный взгляд, метки на руках, способность говорить на древних языках, даже не зная их[1512], и многое другое. Он также изложил ужасающие подробности процедуры экзорцизма, которой подвергались больные женщины[1513]. Тем не менее сам д’Обиньяк, в отличие от местных жителей, искренне полагал все происходящее обманом. С его точки зрения, поведение одержимых, которых он наблюдал во множестве, их беспричинный смех, странные фразы, ругательства, потасовки с экзорцистами и плевки в окружающих, скорее, напоминали поведение сумасшедших[1514]. Все признаки того, что в женщин вселились демоны, представлялись ему выдуманными, в этих явлениях не было ничего сверхъестественного, их можно было легко объяснить «природными» причинами[1515]. Таким образом, д’Обиньяк приходил к выводу, что в данном случае власти имеют дело с грандиозным «обманом и профанацией», что никакой одержимости демонами не существует и речь может идти лишь о психически нездоровых людях[1516].

И все же в выпущенной несколькими годами позже пьесе «Орлеанская девственница» (1642) Франсуа д’Обиньяк несколько смягчил свою позицию. Это произведение было посвящено всего одному, но, с точки зрения автора, ключевому событию в истории Жанны д’Арк – процессу 1431 г. И единственным, на чем он сосредоточил свое внимание, являлось обвинение в занятиях магическими практиками.

С одной стороны, колдовство, которым якобы интересовалась девушка, в интерпретации д’Обиньяка, полностью подпадало под его «ученое» определение. Наряду с «деревенскими» умениями (способностью приворожить, навести порчу или отравить при помощи «крови дракона» или «саше с ядовитыми травами»[1517]), в тексте пьесы присутствовали указания на возможную связь Жанны с демонами, помогающими ей создавать иллюзии, на ее регулярное посещение шабаша, на колдовские амулеты, усиливавшие ее силу (например, меч из Сент-Катрин-де-Фьербуа)[1518]. С другой стороны, описание отношений, которые якобы поддерживала Дева со своими демонами, оказывалось стилистически весьма близким рассказам того же автора о случаях одержимости в Лудене[1519]. Так, д’Обиньяк вкладывал в уста графа Соммерсета слова о том, что все поступки Жанны, в том числе ее поведение в тюрьме, являются не чем иным, как происками обманщика-демона, в которого и превратилась их заключенная. Того же мнения придерживалась и графиня Уорик, называвшая Жанну «игрушкой демонов» (le iouët de Demons)[1520]. Особого упоминания, по мнению англичан, заслуживал также взгляд французской героини: как и у одержимых Лудена, ее глаза выдавали связь с силами ада[1521]. Иными словами, сомневаясь, возможно, в реальности колдовства, д’Обиньяк частично заменял демонологический дискурс «дискурсом одержимости», тем самым допуская существование последней.

Вместе с тем само описание процесса 1431 г. в пьесе д’Обиньяка шло в рамках уже знакомой нам доктрины discretio spirituum, поскольку весь сюжет выстраивался вокруг спора Жанны с англичанами или этих последних между собой, следует ли признать девушку ведьмой – или речь идет все же о святой[1522]. Для самого автора данный вопрос не представлял никакой проблемы: по ходу пьесы он даже заставлял одного из персонажей, графиню Уорик, изменить собственное мнение и признать в узнице «святую деву» (fille saincte). Смерть Жанны, описанная как «жертвоприношение» (un sacrifice religieux), как гибель мученицы за веру, чье сердце осталось не тронутым огнем, как подлинная реликвия, добавляла веса данному убеждению[1523]. Однако особый интерес вызывает вводимое д’Обиньяком сравнение всей французской нации с англичанами, для которых как для «истинных христиан» их противники не могли рассматриваться иначе как колдуны[1524].

В действительности данная метафора, по замыслу автора, должна была прочитываться наоборот: это французам как избранному христианскому народу противостояли соперники, отринувшие веру отцов, принявшие протестантизм и превратившиеся в слуг Сатаны[1525]. Впервые, насколько можно судить, данная тема появилась во французских сочинениях, посвященных Жанне д’Арк, в конце XVI в. В «Орлеанской девственнице» Бероальда де Вервиля 1599 г. в сцене ранения главной героини ее выздоровлению способствовал ангел, пришедший на помощь французам, тогда как на стороне англичан действовал демон, пытавшийся своими происками погубить Деву[1526]. В первой половине XVII в. данный сюжет не только получил развитие, но и приобрел более четкие формы: отныне речь шла не о противостоянии французов и англичан в Столетней войне, но о борьбе католиков с протестантами. Данная тема по-прежнему оставалась крайне актуальной во Французском королевстве, для населения которого издание Генрихом IV Нантского эдикта вовсе не означало окончания Религиозных войн. Напротив, они были продолжены кардиналом Ришелье, сделавшим подавление гугенотов главным приоритетом своей внутренней политики в 1625–1628 гг.[1527]

Именно кардиналу посвятил свою пьесу, изданную в 1629 г., Н. Вернуль,