Читать книгу - "Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков"

задается экономическим возрождением страны, необходим либо специальный заем на крупные экономические предприятия, либо определенное правительственное давление на банки с целью образования фонда, достаточного для крупных предприятий в России, эксплуатируемых на концессионных началах. На вопрос Муссолини, ставим ли мы необходимым условием участие самого итальянского правительства в эксплуатации предприятия, я ответил отрицательно, разъяснив, что мы готовы иметь дело и с частными предприятиями и концернами, но что без того или иного воздействия правительства вряд ли удастся собрать достаточно крупный капитал, а это является непременным условием».

Красин не ошибся в расчетах и услышал следующий ответ:

«Основным условием Муссолини считает восстановление нормальных дипломатических отношений между обеими странами. Его правительство ставит своим принципом невмешательство во внутренние дела других стран, а потому не входит в разбор качества других правительств… Но, продолжал Муссолини, итальянское правительство, соблюдая интересы своей страны, не может ничего давать иначе как за соответственный эквивалент. Таким эквивалентом в данном случае являлось бы: 1) заключение основного политического соглашения о возобновлении дипломатических отношений; 2) заключение общего торгового соглашения между обеими странами; 3) предоставление Италии экономических выгод и возможностей по эксплуатации естественных богатств России; 4) абсолютное взаимное невмешательство во внутренние дела другой страны… По мнению Муссолини, переговоры надо начинать немедленно и притом одновременно как о политической, так и о торговой части договора». Красин согласился, но отметил, что договоры общего характера не могут включать никаких конкретных обязательств о концессиях, и собеседник принял этот аргумент. Начало было обнадеживающим.

Двадцать седьмого декабря 1922 года Итало-русская торговая палата, созданная в 1918 году в Милане группой итальянских предпринимателей независимо от правительства, подготовила записку о перспективах восстановления экономических отношений с Россией на Черном море и представила ее на рассмотрение правительства. Еще 14 декабря, до подачи записки, Муссолини беседовал с представителями Палаты и дал им понять, что в принципе не возражает против признания Советской России де-юре. Как раз в эти дни в Москве произошло событие огромной важности: 30 декабря 1922 года РСФСР, Украина, Белоруссия и Закавказская советская федеративная социалистическая республика, объединившая Грузию, Армению и Азербайджан, объявили о создании нового государства — Союза Советских Социалистических Республик. Для Италии это было особенно важно, поскольку ее экономические и торговые интересы не ограничивались территорией РСФСР. Послесловие к записке, датированное восьмым января 1923 года, отразило эти изменения.

По ряду причин конкретные переговоры между Воровским и Контарини о новом договоре начались только весной. Двадцатого апреля 1923 года полпред в записке Литвинову четко суммировал их ход. В качестве платы за признание де-юре итальянская сторона желала следующее: «а) заключение торгового договора генуэзского типа (1922 год. — В. М.) с необходимыми поправками; б) предоставление определенных концессий Италии преимущественно в области сырья (нефть, уголь, лес, минералы) — на этот раз он говорил о хотя бы не особенно крупных, но реальных концессиях; в) ликвидация вопроса итальянских претензий; г) облегчение итальянской эмиграции в России». Торговый договор особых сомнений не вызывал. Вопрос о концессиях в принципе тоже, трудности предстояли впереди, когда дело дошло бы до конкретики. Против иммиграции в Россию даже представителей трудящихся классов (итальянская эмиграция, не исключая мафию, имела экономический характер) большевики решительно возражали, веря в неизбежность новой войны с «капиталистическим окружением» и опасаясь потенциальных солдат чужой армии на своей территории. В вопросе о претензиях иностранных государств и их граждан большевики заняли непримиримую позицию, принципиально отказываясь от их удовлетворения… и проявляя готовность к отдельным компромиссам в виде исключения. Так Воровский и заявил Контарини, пояснив, что «никоим образом не может быть речи о принципиальном признании платежей за национализацию, реквизицию и т. д.». Большевики предпочитали «рапалльский» вариант — полный отказ от взаимных претензий, который им удался в договоре с Германией и к которому они в это время склоняли японцев. Сумма итальянских претензий к России была невелика, поэтому вопрос имел скорее политическое значение.

Сальваторе Контарини

Воровский и Контарини решили сделать перерыв, чтобы проконсультироваться с «инстанциями». Вацлав Вацлавович отбыл в Лозанну на конференцию по ближневосточным вопросам и… 15 мая был убит эмигрантом Морисом Конради, которого вскоре оправдал швейцарский суд (поэтому дипломатические отношения между СССР и Швейцарской конфедерацией будут установлены только в 1946 году). Шестнадцатого июля новым полпредом в Риме был назначен 47-летний Николай Иванович Иорданский, известный еще с начала века социал-демократический публицист, журналист и редактор, однако вступивший в большевистскую партию только после революции. Четырнадцатого августа Муссолини принял у него верительные грамоты — как у настоящего посла, несмотря на отсутствие дипломатических отношений. Подробный отчет Иорданского, написанный опытным и бойким пером, занимает много страниц, поэтому выделим главное.

Бенито Муссолини — премьер-министр Италии. Фотография с дарственной надписью американскому писателю Джорджу Сильвестру Виреку

«Муссолини, оставляющий впечатление очень энергичного и умного человека, придал формальному акту представления серьезное политическое значение». Дуче сразу выразил желание поскорее завершить переговоры, которые Контарини вел с Воровским, и поинтересовался у полпреда: «Нужно ли теперь начинать переговоры снова, или Вы имеете определенные указания и уполномочены разрешить возникшие вопросы?» Советская историография привыкла винить буржуазную, в том числе итальянскую, дипломатию во всех задержках и заминках, но тут виноват оказался Наркоминдел. «Это заявление (Муссолини. — В. М.), — продолжал Иорданский, — поставило меня в довольно неприятное положение. Дело в том, что Воровский за несколько часов до своего последнего отъезда в Лозанну выработал с Контарини принципиальные основы соглашения, в результате которого можно было бы поставить вопрос о признании де-юре. Схему этого соглашения Воровский увез с собой; после его гибели она, по-видимому, была сожжена в Лозанне вместе с другими его бумагами (кем? почему? — В. М.). По крайней мере, ни в Москве, ни здесь (в Риме. — В. М.) я не мог найти следов этой бумаги. Да и по существу мы в Москве не обсуждали никаких конкретных условий соглашения в связи с признанием».

Тем не менее Иорданский не растерялся и дипломатично ответил, что «правительство СССР охотно будет продолжать переговоры, прерванные смертью Воровского, с целью привести их к желательному концу и что я имею от моего правительства общие директивы, но разрешать конкретные вопросы могу только путем сношений с Москвой. Муссолини на это ответил, что такова практика всех правительств (т. е. признал, что большевики „не хуже других“. — В. М.). Затем он снова заявил, отчеканивая и подчеркивая слова, что итальянское правительство желает вести переговоры об окончательном соглашении вплоть до признания де-юре, так как он, Муссолини, не имеет предрассудков».