Читать книгу - "Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков"

Факта подписал бумагу, инспирированную французами, что называется, по обязанности. Чичерину протест не подавали — вероятно, понимая бессмысленность такой затеи и невозможность реального давления на РСФСР.

Дебют советской дипломатии на мировой арене — именно на международной конференции, а не в формате прямых переговоров с одной или двумя державами — оказался удачным. Закрепить успех должно было торговое соглашение с Италией, подписанное Чичериным и Красиным 24 мая, через пять дней после окончания конференции. С итальянской стороны подписи под ним поставили министр иностранных дел Карло Шанцер и сенатор Этторе Конти, представлявший министерство торговли и промышленности. Соглашение было похоже на то, которое Красин заключил с англичанами, — тогда циничный Ллойд-Джордж произнес знаменитую фразу: «Торговать можно и с людоедами». Содержание этого подробного и тщательно проработанного документа я изложу коротко, потому что в нем много технических деталей, которые интересны только специалистам, и потому что он… так и не вступил в силу, будучи отвергнутым Москвой.

Как и почему это произошло? Почему советское правительство, озабоченное своим международным признанием, пошло на «потерю лица», дезавуировав подписи двух своих министров? Кто стоял за этим решением? Ответить на эти вопросы помогут рассекреченные и опубликованные документы из Архива Президента Российской Федерации.

Как видно из большого письма Воровского Ленину, написанного в день подписания соглашения, наркомы пошли на это, не получив окончательного согласия Москвы, поскольку время не терпит, но уведомили партнеров, что их «подписи приобретут силу лишь после согласия русского правительства». «Италия из кожи лезет вон, — сообщал полпред, — чтобы создать в Генуе для нашей делегации положение, ничем не ниже любой делегации великой державы. И этого она достигла. Официальный прием был неожиданно хорош. Пресса — и это тоже с поощрения правительства — рекламировала нас как нельзя лучше… Вместе с тем они просят теперь же, в Генуе, подписать торговый договор, чтобы принести парламенту и общественному мнению этот подарок, как плод их усилий в Генуе на сближение с Россией и результат их фило-русской политики. Это, мол, еще больше поднимет симпатии к России, так ярко проявленные во время конференции».

«Изучив Италию и итальянцев на своей шкуре, — продолжал Воровский, — и достаточно хорошо зная их общественное мнение, я считаю, что они правы и что принять эти условия нужно. Чичерин и Красин пришли к тому же выводу и притом самостоятельно, так как никто из нас друг друга не уговаривал и каждый знакомился с делом самостоятельно, непосредственно переговариваясь с итальянцами». Однако полпред понимал, что решение будет принимать Политбюро — Инстанция, как его называли в советской секретной переписке. Там едва ли будут довольны «самоуправством» двух наркомов и полпреда, которые не были членами высшего партийного органа, а их знание и понимание европейской ситуации вождей мировой революции особо не интересовало. Поэтому Воровский решил подстраховаться, рассчитывая на свою личную близость с Лениным.

«Если мы откажемся подписать договор, — продолжал он, понимая, что такая возможность не исключена, — настаивая хотя бы на официальном признании (большевиков. — В. М.) единственным представительством Российского государства, итальянское правительство принять этого сейчас действительно не сможет. Мы в лучшем случае останемся при старом соглашении, но отношения испортятся. Буржуазия, недовольная отказом в торговом договоре, обрушится на правительство, которое представит нас виновниками этого… Вы сделаете большую ошибку, если пойдете против нас и в погоне за формальным признанием единственного представительства расстроите так удачно начатую кампанию. Поддержите, Ильич, и верьте, что это к лучшему».

Двумя днями позже Красин послал в Москву подробное письмо с экономическим обоснованием необходимости соглашения, которое было выработано во многом благодаря его усилиям. «Ввиду истечения через месяц договора, заключенного Воровским в декабре, — напоминал он, — и необходимости иметь какую-то базу для торговых сношений с Италией, мы очутились перед дилеммой: либо предложить Италии возобновление договора декабрьского, либо, добившись максимально возможных в данный момент уступок, пойти на заключение торгового соглашения, оставляя себе полную возможность от него отказаться, как только это станет нам политически выгодно. Поскольку Ваша директива сейчас сводится главным образом к попыткам заключения сепаратных соглашений с отдельными странами, мы избрали второй путь… В соглашении определенно сказано, что, если Италия до 31 декабря не заключит договора о полном признании, мы оставляем за собой право разорвать все эти соглашения».

Новое соглашение развивало и конкретизировало основные положения старого, которое мы рассмотрели выше. Его статьи подчеркивали полное равенство сторон во всех вопросах, взаимное проявление доброй воли и готовности содействовать двусторонней торговле. Дополнительно МИД Италии обязался больше не признавать никаких «русских» посольств и консульств на своей территории, от чего оставался один шаг до признания Советской России де-юре. Двадцать восьмого мая итальянское правительство ратифицировало соглашение. Однако 1 июня Политбюро решило, что Чичерин и Красин «в договоре пошли на слишком большие уступки, предоставив (Италии. — В. М.) монополию в деле судоходства», — Красин категорически опроверг это — и потребовало исправления текста. «Вносить изменения поздно, — телеграфировал Воровский на следующий день, — отказ от утверждения вызовет большие затруднения, вероятный поворот в политике итальянского правительства не в нашу пользу. Правая печать уже начинает кампанию против министерства (т. е. правительства. — В. М.) из-за договора». «Ввиду антантовских отношений Италия не может дать больше, а договор с ней слишком важен, — повторял он 3 июня. — Весь смысл подписания торгового соглашения заключается в спешности и ненастаивании сейчас на изменении политического положения… Сейчас же задача — укрепить русофильскую политику итальянского правительства в стране». Шестого июня к его мнению присоединился авторитетный большевик Николай Крестинский, занимавший пост полпреда в Берлине. «Италия — член Верховного совета (Антанты. — В. М.), — напоминал он, — договор с ней имеет решающее значение для всего нашего международного положения».

У сторонников соглашения был еще один важный аргумент — предстоящая в Гааге экономическая конференция, открытие которой было намечено на 15 июня. На нее были приглашены все страны, представленные в Генуе, кроме Германии. «Мудрецы» из Политбюро предложили отложить утверждение соглашения с Италией до конференции, чтобы посмотреть, как она себя там поведет. «Решайте основной политический вопрос, — заклинал Воровский, — добиваться с помощью Италии в Гааге общего решения русского вопроса или же разойтись с ней и продолжать непримиримую и изолированную политику». «Оттягивать итальянский договор до Гааги, значит его сорвать, — решительно писал Красин 7 июня. — Явиться в Гаагу без этого договора для нас менее выгодно».

Кто же «утопил» договор? Кто подсказал аргументы против него членам Политбюро, не слишком сведущим ни в мировой экономике, ни в международном праве? Это был Литвинов, подмявший под себя Коллегию НКИД в отсутствие Чичерина. Седьмого июня он подал в Политбюро пространную записку о «крайней