Читать книгу - "Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава"

спасти от проникновения болезни, охватившей Петроград, Москву, Кронштадт и другие города. Поручаться за дальнейшее сохранение высшей дисциплины нельзя. Прикосновение же армии к делу внутренней политики будет знаменовать неизбежный конец войны, позор России, развал ее. Ваше Императорское Величество, горячо любите родину и, ради ее целости, независимости, ради достижения победы, соизволите принять решение, которое может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжкого положения. Ожидаю повелений»[895].

В телеграмме Алексеева стоит выделить три важных момента. Во-первых, генерал начал ее с ответа Николая Николаевича, хотя тот написал в Ставку последним. Очевидно, что командующий решил нанести самый сильный удар первым и тем самым сломить сопротивление царя. Во-вторых, Николай Николаевич, Брусилов и Эверт умоляли государя отречься от престола не просто для того, чтобы восстановить порядок в стране и продолжить сражаться с врагом, но и ради спасения династии. Однако Алексеев эти пассажи в текст своей телеграммы не включил, из чего можно предположить, что сам он не считал спасение династии основной задачей. В-третьих, начальник штаба не стал приводить слова из телеграммы Сахарова, которую командующий Румынским фронтом направил Рузскому. Звучала она так:

«Горячая любовь моя к Его Величеству не допускает душе моей мириться с возможностью осуществления гнусного предложения, переданного вам председателем Думы. Я уверен, что не русский народ, никогда не касавшийся царя своего, задумал это злодейство, а разбойная кучка людей, именуемая Государственной Думой, предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей. Я уверен, что армии фронта непоколебимо стали бы за своего державного вождя, если бы не были призваны к защите родины от врага внешнего и если бы не были в руках тех же государственных преступников, захвативших в свои руки источники жизни армий. Таковы движения сердца и души».

Это почти что походило на отказ последовать настоятельной рекомендации Алексеева. Однако в следующем абзаце Сахаров пошел на попятный и заявил: «Рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности продолжать биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищу к предъявлению дальнейших и еще гнуснейших притязаний»[896].

Алексеев, знавший о монархических взглядах командующего Румынским фронтом, должно быть, решил, что лучше изложить царю ответы других генералов. Рузский, по-видимому, не стал скрывать от императора ответ Сахарова, но, скорее всего, положил телеграмму под другие бумаги в общей стопке и не стал привлекать к ней внимание Николая. Вероятно, с мнением Сахарова Николай так и не ознакомился[897].

Ответ адмирала Балтийского флота Непенина пришел вечером, в 20:40, когда император уже решил отречься от престола. В телеграмме значилось: «Если решение не будет принято в течение ближайших часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей Родины»[898]. Мнение Непенина было известно и Рузскому, и Алексееву, но даже если бы он, начальник флота, успел рассказать о своих взглядах государю, это бы только придало вес мнению других командующих. Неизвестно, почему ответ адмирала запоздал. Вероятно, Непенин был занят, пытаясь справиться с восстанием на Балтийском флоте. А вот записей об ответе Колчака не сохранилось.

Николай дважды внимательно прочитал длинную телеграмму Алексеева, а потом в третий раз пробежал ее глазами. Затем Рузский попросил императора выслушать мнение сопровождавших его генералов. Государь согласился, призвав Данилова и Саввича говорить начистоту. Сначала Данилов заявил, что не видит никакого способа спасти отечество и династию, кроме как отречься от престола. Саввич сказал: «Я… человек прямой, о котором вы, Ваше Величество, вероятно, слышали от генерала Дедюлина, пользовавшегося вашим исключительным доверием… Я в полной мере присоединяюсь к тому, что доложил Вашему Величеству генерал Данилов»[899].

Не говоря ни слова, государь встал и посмотрел в окно. Повисла гробовая тишина. Данилов подметил, что обычно малоподвижное лицо Николая чуть исказилось и губы его скривились. Такое Данилов видел впервые[900]. Вернувшись к столу, царь жестом пригласил Рузского сесть, а затем провозгласил:

«Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу своего сына Алексея… – При этом он перекрестился широким крестом. – Благодарю вас всех за доблестную и верную службу. Надеюсь, что она будет продолжаться и при моем сыне…»[901]

Было 14:45. На то, чтобы уговорить царя отказаться от власти, понадобилось чуть меньше часа. Для сравнения: чтобы убедить государя учредить ответственное министерство, Рузский потратил три с половиной часа[902]. Наверное, в сознании государя то и дело всплывали воспоминания о том, как подданные с ликованием приветствовали его. Несколько раньше, во время утренней аудиенции Рузского, Николай упомянул, что был рожден под несчастливой звездой, а также о том, что еще прошлым вечером понял: никакой манифест не поможет. Потом государь сказал: «Если надо, я бы отошел в сторону для блага России, я готов на это. Но я опасаюсь, что народ этого не поймет: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт». Государь боялся прогневать и разочаровать тех, кто был ему предан, не зная, что они давно утратили веру в него. Самодержец и народ поменялись местами: теперь правитель боялся подданных, а не наоборот. Сам этот факт говорил о том, что народ уже давно в одностороннем порядке отказался от самодержавия.

Однако Николай был патриотом, глубоко уверенным в том, что войну необходимо выиграть. Когда пять генералов и Николай Николаевич единогласно заявили, что, если царь останется на престоле, это приведет к расколу в армии и победить не получится, когда даже монархисты (Николаша, Алексеев и Эверт) заявили, что судьба династии под угрозой, у царя не осталось иного выбора, кроме как уступить.

Итак, Николай озвучил свое решение и перекрестился, перекрестились и военные. Государь повернулся к Рузскому, поблагодарил его, предавшего царя, будто Иуда, за «доблестную и верную службу» и поцеловал[903].

Затем Николай отправился в свой вагон, где составил два послания, которые позже приказал отправить по телеграфу: одно – для Алексеева, а второе – для Родзянко. Начальнику штаба он написал: «Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно»[904]. При этом о регентстве Михаила не было ни слова. Возможно, Николай помнил, что в 1912 г. отменил право брата быть регентом, или же не мог смириться с мыслью, что сына придется вверить Михаилу и Наталье Брасовой, которую царская чета презирала. На полях телеграммы Рузский отметил,