Читать книгу - "Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева"

в XV в., в XVI–XVII вв. претерпела радикальные изменения? Было ли это связано с изменением жанровой направленности тех произведений, в которых отныне преимущественно фигурировала Орлеанская Дева, с влиянием гуманистических идей на французские исторические сочинения, авторы которых предпочли агиографическому дискурсу парадигмы discretio spirituum героический дискурс жизнеописаний знаменитых людей?

На первый взгляд именно с этими особенностями восприятия Жанны д’Арк мы сталкиваемся при анализе текстов раннего Нового времени. Для авторов XVI–XVII вв. она являлась прежде всего героем: женщиной-воином, руководителем королевского войска, не терпящим поражений в бою и не испытывающим снисхождения к врагам. Это была новая амазонка, новая Минерва, стоявшая на защите своей страны. Она сильно отличалась от миролюбивой скромной пастушки, не по собственной воле, но лишь по указанию Свыше явившейся для спасения королевства, чей образ подробно разрабатывали авторы XV в.

И тем не менее сравнение Жанны с Девой Марией, продолжавшее активно использоваться в XVI–XVII вв., не позволяет, как кажется, сделать однозначный вывод о радикальной смене парадигмы, в рамках которой прочитывалась ее история. Несмотря на то что образ Богородицы также переживал в этот период определенную героизацию (что, в частности, привело к ее прямому уподоблению Афине/Минерве), ее культ как первой святой королевства достиг во второй половине XVI – первой половине XVII в. апогея[1333]. Как следствие, при сравнении с ней Жанны д’Арк авторы охотно использовали не только образ выдающейся защитницы своей страны (каковой в восприятии французов, безусловно, являлась и Мария), но и образ вечной девственницы (Virgo), ставший популярным еще в середине XV в. Именно этим эпитетом наделял свою героиню Валеран де Варан, писавший около 1516 г. о ней как об «Орлеанской Деве, Деве Франции» (Virginum Aurelianensium, Johannae virginis Franciae), пришедшей на помощь стране, как ранее сделала «божественная Дева» Мария, ответившая на мольбы Карла Великого об установлении мира, обращенные к Ней (ad divam Virginem)[1334]. Тот же образ присутствовал и в «Зерцале достойных женщин» 1546 г., где рассказывалось о том, что Жанна получала откровения от Богородицы[1335], и у Р. де Серизье, именовавшем свою героиню не иначе как «невинная Дева» (innocente Vierge) и «святая Дева» (sainte Vierge)[1336]. Наконец, в 1665 г. Ж. Гийом писала о Жанне не только как об «амазонке, которая спасла свою страну», но и как о «самой невинной Деве своего времени», как о «святой, которую Господь наградил столь многими дарами», о «чистой и святой Деве»[1337].

Уподобление Жанны д’Арк святой Богородице в текстах XVI–XVII вв. указывает, на мой взгляд, на неоднозначную трактовку ее образа и заставляет внимательнее присмотреться к более широкому контексту, в котором французская героиня фигурировала в исторических сочинениях этого времени и в котором для ее описания агиографический дискурс использовался в неменьшей степени, нежели героический.

2.3. «Святая амазонка»

Смешение двух типов дискурса – агиографического и героического – мы наблюдаем уже в «Корабле знаменитых женщин» С. Шампье 1503 г. Все исследователи, использовавшие его сочинение при анализе истории Жанны д’Арк, всегда обращали внимание лишь на небольшую главку, непосредственно посвященную деяниям французской героини. Здесь Дева уподоблялась царице амазонок Пентесилее, во главе своего войска явившейся на помощь осажденным троянцам и погибшей в сражении. Таким образом, по мнению историков, Шампье рассматривал Жанну как «воина», как одну из многих других «сильных женщин», прославившихся своими боевыми подвигами и именно по этой причине заслуживших память потомков[1338]. Тем не менее, стоило лишь обратить внимание на общее строение «Корабля знаменитых дам», чтобы понять, что трактовка истории Орлеанской Девы у его автора носила значительно более сложный характер.

Сочинение Шампье было разделено на несколько частей, в которых «биографии» выдающихся женщин прошлого были объединены тематически. Сначала рассказ велся об античных героинях, затем – о героинях Ветхого Завета. Третий же раздел сочинения начинался с истории Девы Марии и был посвящен житиям святых – Юлианы, Августы, Кристины, Женевьевы, Маргариты, Марины, Марии Магдалины, Петронеллы, Пелагии и т. д. Именно после этих рассказов автор помещал историю Жанны д’Арк, снабдив ее следующим подзаголовком: «Знаменитые женщины, о причислении которых к святым нам ничего не известно»[1339]. Таким образом, французская героиня, с точки зрения С. Шампье, являлась не только амазонкой и второй Пентесилеей – она оказывалась святой, пусть даже и не признанной официально.

Подтверждением этому служили и следующие за историей Орлеанской Девы рассказы о Бланке Кастильской, «святой даме» (saincte dame) и матери Людовика Святого, а также о семи каппадокийских мученицах (martyres), принявших смерть на костре за истинную веру. Последняя в этом ряду история повествовала о Жанне, королеве Иерусалима и Сицилии, правившей «с большим умом и смелостью», т. е. являвшейся, по мнению автора, настоящей virago. В канонизации именно этих героинь не был уверен С. Шампье, что, однако, не мешало ему рассматривать их как истинных святых, пусть даже и сильных духом женщин.

Одновременное использование агиографического и героического дискурсов мы находим и в анонимном «Зерцале достойных женщин» 1546 г. Автор, на протяжении всего повествования рассуждавший о совершенно мужских способностях Жанны на поле битвы, переходя к описанию обвинений, выдвинутых против нее, вдруг заявлял, что «ничего, кроме святости и христианского образа жизни» судьи в ней не нашли[1340]. Таким образом, он уподоблял процесс 1431 г. процедуре discretio spirituum, как это делали и авторы XV в.

Соединение в одних и тех же сборниках историй вполне светских (и даже языческих) героинь с рассказами о святых в какой-то степени, безусловно, являлось результатом влияния не только сильной агиографической, но и итальянской гуманистической традиции. Представители последней также создавали жизнеописания святых, хотя и предпочитали им светских исторических персонажей[1341]. Однако с середины XVI в. французские авторы совершенно сознательно начали не столько уподоблять, сколько противопоставлять Жанну д’Арк, казалось бы, ими же самими избранным для нее прототипам.

Эта тема самым подробным образом оказалась рассмотрена, в частности, у Г. Постеля. Уже во вступлении к своим «Удивительным победам женщин нового мира» он отмечал, насколько мало его интересуют «Семирамида и амазонки, а также все прочие греческие и римские героини». В пассаже, посвященном непосредственно Орлеанской Деве, Постель уже открыто критиковал тех, кто хотел поместить рассказ о жизни и достоинствах «святой Жанны-Девы» (la Saincte Jehanne la Pucelle) рядом с «античными выдумками» (les fables antiques)[1342]. С его точки зрения, своим спасением от английского ига Франция была обязана не столько силе французской героини, сколько ее «чудесам, силе и пророчествам»[1343].

Еще более определенно высказывались авторы первой половины XVII в. Так, противопоставление «Минервы» и «Святой Девы» использовал в Ж. Ордаль, называвший Жанну также «христианской virago» (Christiana virago) и «нашей христианской амазонкой» (Christianae nostrae Amazonis)[1344].