Читать книгу - "Копия Веры - Катя Качур"

рождает в воспаленном мозгу слуховые галлюцинации. Второе: мужчина средних лет Павел Мустакас (вот черт, не помню отчества, нужно заглянуть в документы) с матерью, страдающей деменцией, полагает, что его мать периодически превращается в неизвестного человека, развиваясь от младенца до подростка и далее. Давнее чувство обиды на мать, которая игнорировала его в детстве. Попытка увидеть в поведении беспомощной матери свои поступки и поменяться ролями, дабы взять заботу о ней и компенсировать ее былое равнодушие к нему-ребенку. Как следствие – слуховые галлюцинации, желание приписать больной женщине собственные действия (рисование портретов, изучение языков). Что общего между этими двумя пациентами, кроме редкой фамилии? Убеждение, что их родственники (внучка, мать) живут не своей жизнью. Какой интересный случай! Это повод для эффектной научной статьи в международном журнале! Барбакин впервые за долгое время забыл о картине, о даче, о Честных и вернулся к любимому делу своей жизни – психиатрии. Мысли вращались, как шестеренки в хорошо отлаженном часовом механизме. Павел Мустакас по возрасту вполне может быть сыном Архипа Мустакаса. Антон Андреевич покраснел и подавился слюной от осознания деталей, которых он раньше не замечал. У Павла перекореженная спина, в детстве он мог сидеть в коляске. И сходство. Определенно в их лицах есть некое сходство. Оттенок глаз – в более мутном исполнении у Архипа и в более ясном – у Павла. Кудрявая шевелюра – седая у Архипа и черная с проседью у Павла. Ямочки-насечки. Да, сглаженные морщинами у Архипа и ярко выраженные у Павла – будто кто-то с размаху воткнул нож в кору дерева и оставил там продольный след. О боже, какой я дурак! Как я этого не видел раньше? Получается, что пожилая женщина якобы проживает жизнь девочки, а девочка якобы внедряется в шкуру пожилой женщины. Так полагают двое мужчин, раненные в детстве друг другом. Да это же синхронное расстройство отца и сына! Независимое друг от друга, но явно генетически обусловленное! Господи, да это докторская! Это же Нобелевская премия! Барбакин ерзал на сиденье в предвкушении профессиональной славы. Глаза его горели безумным светом, рот приоткрылся, золотые очки сползли на вспотевший нос. И последнее – неслись мысли-шестеренки, будто смазанные отличным маслом – внучка Архипа является дочерью Дениса!

– Невероятно, – проблеял Барбакин, потирая потные ладони.

– Что вы там бурчите, Антон Андреевич? – поддел его Денис.

– Скажите, а ваша дочь рисует?

– Да, она блестящий портретист, – подтвердил Сидоренко.

– А китайский учит?

– Учит. Это вам дед рассказал?

– Да, Иван Пупкин, – запнулся психиатр, – точнее, Архип Мустакас без ума от вашей дочери, то бишь своей внучки.

Барбакин соврал. Пупкин-Мустакас не рассказывал ему об увлечениях девочки, он только из раза в раз твердил, как любит ее и как не представляет без нее своей жизни. А о портретах и китайском врач узнал именно от Мустакаса-младшего. Пока Барбакин в мечтах получал международную премию за описание нового синхронного генетически сцепленного расстройства, Денис подрулил к зданию на набережной Москвы-реки. Они прошли через арку, позвонили в железную дверь и показали паспорта на пункте охраны.

– Все прилично, – подумал про себя психиатр, – вроде не шарашкина контора.

Далее охранник указал путь до кабинета, где их ждал Архип Мустакас. Увидев вместе с Денисом Антона Андреевича, он дернулся и окаменел, будто хотел сбежать, но был облит жидким азотом и тут же замерз.

– Архип Георгиевич, здравствуйте, – радостно произнес Денис, – вот привел вам важного клиента с не менее важной картиной.

Психиатр протянул Архипу руку и улыбнулся самой широкой улыбкой, на какую был способен.

– Не ожидал вас увидеть, Антон Андреич, – тихо сказал Мустакас, – стало быть, вы меня рассекретили.

– Да, благодаря Денису выяснилось, что ваше имя не Иван Иваныч Пупкин, – продолжал улыбаться Барбакин.

– Ну, надеюсь, это не навредит моей репутации. Мои визиты к вам останутся в тайне?

– Конечно! Врачебная тайна – это святое! Под пытками не смею рассказывать ничего о моих пациентах.

– Тогда перейдем к делу. Посмотрим вашу картину.

Психиатр огляделся. Обычный кабинет. Чистый, светлый, стены с голубыми обоями под покраску, стол, кресло и компьютер. Никаких полотен, никаких статуй, никаких предметов искусства в ней не было. Денис достал из большого крафтового пакета кофр, упакованный в пупырку, долго разворачивал, шурша пузырями. Затем открыл створку, вынул картину и положил на стол. Архип склонился над ней, как коршун, и замер. Антон Андреевич внимательно смотрел за его лицом. В этот момент эксперт показался ему замечательно красивым. Умный, глубокий взгляд зеленых глаз, прядь волос, упавшая на благородные морщины, изогнутые элегантной дугой брови, сжатые волевые губы. Это был не Иван Пупкин с щенячьими глазками, который приносил в кабинет к психиатру свои проблемы. Это был тонкий ценитель, искусствовед, знаток, профессионал. Мустакас взял в руки полотно, держа торец подрамника в раскрытых ладонях, не касаясь пальцами холста. Повертел, всмотрелся в старое дерево, в плетение ткани, хмыкнул и снова вернул на стол.

– Хорошо, – изрек он после этого, – принимаю в работу. В соседнем кабинете нужно будет оформить все документы и произвести оплату.

– Ну а что вы можете сказать по первому осмотру? – засуетился Барбакин.

– Я – эксперт, и пока не проведены определенные этапы экспертизы, я не разбрасываюсь словами, – с достоинством произнес Мустакас.

Барбакин зауважал его еще больше. Денис вызвался заняться бумагами и оплатой, а тестя попросил провести для клиента небольшую экскурсию по заведению. Мустакас нехотя повиновался. Завел Барбакина в пару мастерских, где реставраторы корпели над полотнами, провел в комнату, где стоял рентген-аппарат, показал дорогущий газовый хроматограф. Психиатр подобострастно кивал, когда Архип озвучивал название приборов.

– А какой из этих агрегатов является ведущим в определении подлинности? – поинтересовался Барбакин.

Архип постучал указательным пальцем по своему лбу.

– Вот этот, – сказал он. – Наш мозг, наша насмотренность, наша способность оценивать детали, наши искусствоведческие знания, наша чуйка, наконец.

Антон Андреевич закивал и изобразил крайнее понимание. В коридоре его подхватил Денис, они распрощались с Мустакасом и вышли на улицу, предварительно пройдя процедуру с паспортами и личный досмотр охранников. Сидоренко передал Барбакину подписанные документы. Тот взглянул на квитанцию и ахнул:

– Да здесь же всего тридцать тысяч! Шестая часть оговоренной суммы!

– Официально – да. Остальное – в конверте главному эксперту, – с железом в голосе ответил Денис. – И только не говорите, что вам пациенты платят по-другому.

Барбакин осекся. В любом случае ему это было уже неважно. Остался последний штрих перед обменом картины на дачу. И по тому, с каким трепетом Мустакас смотрел на полотно, психиатр наметанным взглядом определил: эксперт взволнован и потрясен. Как это бывает у ценителей перед настоящим шедевром. А значит, вскоре он подпишет свою бумажонку о подлинности,