Читать книгу - "Запрещенный Ленин. Материалы к биографии - Владлен Терентьевич Логинов"

пристани — на пароход он не мог войти, так как этот пароход принадлежал русской компании и Владимира Ильича могли там арестовать, — и я до сих пор помню выражение его лица, когда он, стоя там, смотрел на мать. Сколько боли было тогда в его лице! Точно он предчувствовал, что это было его последнее свидание с матерью. Так оно и вышло на деле“.

Всего год не дожила она до возвращения сына… В апреле 1917-го его встретил весь революционный Петроград. „Прошли первый вечер и первая ночь: митинги, речи, призывы, клятвы, воспоминания, — пишет В.Д. Бонч-Бруевич. — И вот наступил первый день свободного пребывания Владимира Ильича в Петрограде. Он позвонил мне и просил прислать автомобиль, и я знал, что первой его поездкой в Петрограде будет поездка на Волково кладбище на могилу матери. Всегда сдержанный, всегда владевший собой, всегда серьезный и задумчивый, Владимир Ильич не проявлял никогда, особенно при посторонних, интимности и задушевности своих чувств. Но мы все знали, как нежно и чутко относился он к своей матери, и, зная это, чувствовали, что тропинка на Волковом кладбище, туда, к этому маленькому холмику, была одной из тяжелых дорог Владимира Ильича“.

Как мало мы знаем об этом…

А о том, какое глубокое чувство связывало его с Надеждой Константиновной…

Вера Дридзо — секретарь Крупской — передает один из ее рассказов:

„Приехав в Шушенское, где он должен был отбывать ссылку, Владимир Ильич написал Надежде Константиновне, опять „химией“, большое письмо, в котором звал ее к себе, просил стать его женой. В своем ответном письме она написала: „Ну что ж, женой так женой““. Почему же Надежда Константиновна так ответила Владимиру Ильичу?

„Разные бывают люди, — продолжает Дридзо, — и по-разному выражают они свои чувства. Одни — свои мелкие чувства выражают громко и шумно, высокопарными словами, другие же — свои очень глубокие, сильные чувства не умеют выразить. Таким человеком была и Надежда Константиновна. Она глубоко любила Владимира Ильича, знала о его отношении к ней, но из-за застенчивости, смущения, боязни громких фраз она так ответила ему“.

Крупская писала, что в юности Владимиру Ильичу „очень нравился рассказ Тургенева „Андрей Колосов“, где ставился вопрос об искренности в любви… Конечно, вопрос не так просто разрешается, как там описано, и не в одной искренности дело, нужна и забота о человеке и внимание к нему…“. Но все-таки искренность и взаимное доверие Ленин считал очень важным, обязательным элементом отношений между любящими. „Надежда Константиновна, — пишет Дридзо, — рассказывала, что когда они стали жить вместе с Владимиром Ильичом, у них был уговор: никогда ни о чем друг друга не расспрашивать — без величайшего доверия они не мыслили себе совместной жизни. И еще об одном договорились они — никогда не скрывать, если их отношение друг к другу изменится“.

Как-то, рассказывая о Ленине, Надежда Константиновна мимоходом заметила: „Никогда не мог бы он полюбить женщину, с которой бы он расходился во взглядах, которая не была бы товарищем по работе“. Но однажды, когда ей попала в руки рукопись рассказа, где автор описывал, как сидели Владимир Ильич и Надежда Константиновна в ссылке и изо дня в день занудно переводили с английского толстенную книжку, Крупская не выдержала: „Подумайте только, — говорила она, — на что это похоже! Ведь мы молодые тогда были, только что поженились, крепко любили друг друга, первое время для нас ничего не существовало. А автор пишет: „Все только Веббов переводили““. О другой аналогичной рукописи она коротко, недостаточно эмоционально написала: „Мы ведь молодожены были… То, что я не пишу об этом в воспоминаниях, вовсе не значит, что не было в нашей жизни ни поэзии, ни молодой страсти“».

А вот один из самых последних ленинских документов — от 5 марта 1923 года, адресованный человеку, оскорбившему Крупскую: «Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения».

Казалось бы, ни слова о чувствах… Но в старые времена в таком вот тоне — «Я не намерен забывать… прошу Вас взвесить… взять сказанное назад…» — писались обычно «письма чести» — вызовы на дуэль…

* * *

Что думал Владимир Ильич о любви? К сожалению, Ян Берзин не запомнил его размышлений… Но их подробно записала Клара Цеткин… Они сохранились и в письмах самого Владимира Ильича…

Это не были какие-то специальные назидания, поучения или советы… Ленин прекрасно понимал, что никакая наука не может помочь человеку ни в выборе подруги жизни, ни даже в объяснении того, почему именно эта девушка стала избранницей… Он считал, что любовь — это такое сугубо интимное, индивидуальное чувство, которое требует от любящих максимальной душевной тонкости и такта.

Определенного такта требует оно и со стороны окружающих. «Владимир Ильич, — пишет Крупская, — ничего так не презирал, как всяческие пересуды, вмешательство в чужую личную жизнь… историй, возникающих обычно на почве пересудов, сплетен, чтения в чужих сердцах, праздного любопытства… Его потом обвиняли в отсутствии чуткости… Мне кажется, что требование не заезжать в чужую душу усердными руками было проявлением именно настоящей чуткости».

«Исследование конкретной любви двух людей, — писал Ленин, — это предмет для романа, для художественного анализа индивидуальных отношений, обстановки, „характеров и психики данных типов“». Такой анализ менее всего поддается искусственному и надуманному схематизированию. Не случайно Владимир Ильич терпеть не мог тех «профессоров от любви», которые в пухлых, псевдонаучных книгах рассуждали о «теории пола» и поучали своих читателей «природе любви»…

Но Владимиру Ильичу как политическому деятелю гораздо чаще приходилось высказываться не столько о лирико-романтической, сколько о социальной стороне взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Потому что при всей, казалось бы, неповторимости и индивидуальности этого чувства и оно не является чем-то «надсоциальным» и «внеисторическим», ибо, как замечал Ленин, существует и объективная логика «классовых отношений в делах любви».

«Классовые отношения в делах любви»?! Не пахнет ли это упрощенчеством и механическим перенесением абстрактных понятий, существующих в сфере политической деятельности человека, на сферу совершенно иного рода, сферу сугубо интимную?

Есть абстракция и абстракция… Ребенку, например, все окружающее его кажется простым и ясным, и он