Читать книгу - "Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов"

что сидя такое не говорят. — Признаки были те, какие были, и указывали они туда, куда указывали. Ошибиться я мог. Всякий может. Но ежели бы я не взялся, он умер бы наверняка и к вечеру, и умер бы при мне, без всякой ошибки с моей стороны, и я бы сидел нынче перед вами чистый. Вот это, господа, и есть самое паршивое в нашем ремесле. Тому, кто не берётся, никогда ничего не бывает.

Маленький профессор кивнул мне и сел.

Кончилось всё через два часа.

Председательствующий поднялся и сказал следующее.

Что конференция находит изложенный случай заслуживающим внимания. Что о нём составят записку. Что вопрос о том, следует ли признать таковую операцию допустимой при описанных признаках и без явного перелома, конференция полагает открытым и передаст на рассмотрение.

— А покуда, господин Салтыков, — прибавил он, — позвольте от себя лично. Вы нынче объяснили нам одну вещь, которой мы не знали. Это, поверьте, случается тут не всякий год.

Уходил я под шум, и в дверях меня перехватили сразу трое студентов, и все трое спрашивали одно и то же. Где можно видеть трепан.

* * *

До второго разбирательства у меня оставалось три дня, и пришлись они на первую неделю поста.

Город переменился у меня на глазах разом. Масленая кончилась, балаганы с Адмиралтейской свезли, ледяные горы стояли пустыми и уже оседали. Театры закрылись до Пасхи. Гостей не звали, званых обедов не давали, и в домах сделалось тихо, как бывает только в пост.

В доме на Литейной тишина продержалась ровно до среды.

Я приехал к обеду и ещё в передней услышал грохот, который ни с чем не спутаешь. Удар, топот и восторженный вопль в два голоса.

— Митя! Николенька! — гремело откуда-то сверху.

Я поднялся и застал полную картину.

Митя с Николенькой играли в зале. Ковёр был скатан и стоял у стены. Мебель сдвинута. Посреди залы, на полу, лежал мяч, кожаный, туго набитый, размером с кулак, а Николенька держал в руках биту, выструганную из доброй доски.

Дарья Гавриловна стояла в дверях, скрестив руки.

— Матушка, мы в лапту!

— Я вижу, что вы в лапту. Я уже одно окно у вас видела, зимой, в столовой. Вон из залы.

— Так на дворе снег!

— На дворе снег, а стекло денег стоит.

— Дарья Гавриловна, — сказал я, — а дозвольте вступиться.

Она обернулась.

— И вы туда же?

— И я туда же. Только на условиях.

Через четверть часа мы играли на заднем дворе, где снег был утоптан и где до окон было далеко.

Правила я знал, потому что лапта в этом веке игра всеобщая и играют в неё все, от мужиков до кадетов, а Суворов, сказывают, велел учить ей солдат ради силы и глазомера. Чертят на снегу две черты: одна — город, другая — кон. Одна партия в поле, другая бьёт. Бьющий лаптой отправляет мяч подальше, бежит до кона и обратно, а полевые ловят и норовят его осалить.

Народу набралось больше, чем я рассчитывал.

Митя с Николенькой, разумеется. Гришка, которого подрядили подавать мяч, потому что подавать он умел. Двое дворовых мальчишек, набежавших на шум. Настя, объявившая, что станет вести счёт и играть не будет, и через десять минут игравшая в поле яростнее всех.

И Павел.

Его вывели на крыльцо и усадили на стул, в тулупе, с костылями рядом, и он с этого стула немедленно принял на себя обязанности верховного судьи.

— Кон дальше! Дальше кон, я сказал! Что это за кон в пятнадцать шагов, тут младенец добежит!

— Павел Алексеевич, тут снег!

— А у вас ноги на что?

Барон явился на шум и первым делом объявил себя судьёй вторым, после чего они с Павлом немедленно поссорились.

Играли мы часа полтора.

Я взял биту на третьем заходе, и вот тут со мной случилась занятная вещь.

Тело моё помнило.

Не Михайлы тело, а моё собственное, из той жизни, где я в студенческие годы гонял мяч с битой, и где это называлось иначе, и мяч был другой, и правила другие. А замах тот же. И то, как разворачиваешь корпус, и как ведёшь руки, и как встречаешь мяч серединой биты, а не концом.

Да. Было дело. Как-то приходилось играть в бейсбол. Он был непопулярен, но мне все же довелось в него поиграть.

Я ударил, и мяч ушёл за все мыслимые пределы, через двор, в сугроб у сарая.

На дворе стало тихо.

— Ого, — сказал Митя.

— Михайло Алексеевич! — взревел с крыльца Павел. — Вы как так бьёте⁈

— Да оттого, что глазомер у меня лекарский.

Побежал я, признаться, скверно. В сапогах по утоптанному снегу, отвыкши, и на возвратном пути Настя достала меня мячом прямо между лопаток, с такой силой и с таким торжеством, что двор взвыл.

— Осалила! — заорал Николенька. — Настя осалила!

— Настасья Петровна, вы же не играете.

— Я передумала, — сказала она, отряхивая руки.

Кончилось у нас тем, что Митя, разбегаясь, налетел на Гришку, оба покатились, и снега набралось обоим за шиворот столько, что Дарья Гавриловна увела их отпаиваться.

А я сел на крыльцо рядом с Павлом.

Он сидел, сунув руки в рукава, и глядел на пустой двор.

— Слушай, — сказал он. — А ведь я в лапту последний раз играл, когда мне было лет пятнадцать. В Замоскворечье, за домом. Мы с Андреем и с соседскими.

— И как?

— А он мне тогда мячом в лоб попал. — Павел усмехнулся. — Я неделю ходил с шишкой и всем говорил, что упал с лошади.

Мы помолчали.

— Нога как? — спросил я.

— Ноет. — Он пошевелил ею под тулупом. — К погоде, что ли. Но держит. Я нынче до крыльца сам дошёл, на костылях, без всякой помощи. Восемь шагов.

— Через неделю будет тридцать.

— Через неделю я на этот двор выйду и Настьке покажу, как надо бегать, — мрачно пообещал Павел.

Со двора послышался смех, и я поймал себя на том, что за эти полтора часа ни разу не подумал ни о госпитале, ни о девяти подписях.

А потом вспомнил и понял, что зря я себя за это корю.

Завтра я пойду в ту залу и стану говорить с людьми, которые желают меня оттуда вынести. И говорить я