Читать книгу - "Второй шанс для Лекаря. Том 7 - Алексей Аржанов"

Значит, спор наш не о том, можно ли сверлить голову. Спор о том, можно ли сверлить её по одним признакам, не видя пролома. А это уже совсем другой разговор, и вести его придётся на моём поле.

— Второе, — сказал Терентий. — Вас нынче судить станут, и я знаю, как оно бывает. Барина моего судили.

— За что?

— За мужика. — Терентий опустил глаза. — Барин мой был человек хороший, только горячий. Мужика на конюшне запороли до смерти, а барин при том присутствовал. Соседи донесли, дело завели. Я тогда при нём был и всё видел от начала до конца.

— И чем кончилось?

— Оправдали. — Он поднял голову. — И вот что я вам скажу, барин, я это на всю жизнь запомнил. Стряпчий его первым делом сказал: молчите про совесть. Как заговорите про совесть, так вы и проиграли. Говорите только про то, что записано, и про то, при ком было.

Я поглядел на этого человека с новым интересом.

— Дельный был стряпчий.

— Дельный. — Терентий кивнул. — А третье, барин, вот. Я пойду с вами и встану, где скажете. Свидетелем, ежели надо. Только знайте наперёд, что слово моё не стоит ничего, я человек податного сословия и в рекруты сдан, меня и слушать не станут.

— А ты всё равно пойдёшь.

— Пойду.

Я встал и подошёл к нему.

— Терентий. Слушай меня внимательно, повторять не стану. — Я говорил медленно. — Я тебя из учеников перевожу. С нынешнего дня ты у меня не ученик. Ты при мне второй, вместе с Плетнёвым. Жалованье положу лекарское, сколько смогу.

Он моргнул.

— Барин, да куда мне…

— Молчи. — Я поднял ладонь. — Ты пятнадцать лет резал без бумаги. Бумагу я тебе достану, не нынче, так через год, и это будет моя забота. А покуда ты станешь работать при мне и учить моих мужиков, потому что ты умеешь то, чего они не умеют, и уже давно.

Терентий стоял и молчал, и на лице у него ничего не отражалось.

Потом он вдруг неловко поклонился в пояс, чего я терпеть не могу.

— Не кланяйся. У меня и без того забот довольно.

* * *

В Медико-хирургическую академию я поехал в понедельник, и ехал туда совсем не с тем чувством, с каким год назад ехал на Выборгскую.

Тогда я ехал доказывать. Нынче я ехал объяснять, и разница между этими двумя вещами громадна.

Зала оказалась новая, светлая, с высокими окнами, и пахло в ней мелом и свежим деревом, а никак не кислыми щами из подвалов. Народу собралось человек сорок. Я оглядел этих людей и сразу отметил главное. Половина из них была молода.

Профессора сидели передо мной впереди, адъюнкты за ними, а дальше, вдоль стен и в дверях, стояли студенты старших курсов, которых, судя по всему, никто не звал, и они набились сами.

Мне предложили стул.

Это была первая разница, и я её оценил.

— Господин Салтыков, — начал председательствующий, человек лет пятидесяти, с профессорским выговором и цепкими глазами. — Конференция просила вас изложить случай. Излагайте, как вам угодно, хоть с середины, хоть с конца. Перебивать станем.

— Благодарю, что предупредили.

По зале прошёл смешок, и я понял, что хуже уже не будет.

Излагал я сорок минут.

Начал я с падения. С того, что человек встал, работал, считал товар и жаловался на гул в голове, и что именно эти двенадцать часов и есть самое обманчивое, что бывает при ударе в голову. Объяснил, отчего так выходит. Кровь из разорванной жилки копится часами, а не идёт разом, и покуда её мало, мозг терпит.

Потом разложил перед ними признаки. Зрачок, расширившийся справа. Руку, ослабевшую слева. Пульс, упавший с семидесяти до сорока восьми. Дыхание, ставшее редким и глубоким.

И тут в меня полетел первый вопрос, и полетел он из третьего ряда.

— Простите, откуда накрест?

Спрашивал молодой, лет двадцати пяти, в адъюнктском сюртуке.

— Оттуда, что мозг управляет телом накрест. Правая половина его заведует левой стороной тела, левая правой. Это видно на всяком ударе в голову и на всяком человеке, которого разбил паралич.

— Позвольте, — поднялся старик из первого ряда. — Сие утверждали древние, но доказательств тому нет.

— Доказательство сидит у меня в мастерской и просит парусину, — сказал я. — У него была беда справа, а слабела рука слева. Нынче обе руки при нём. Других доказательств у меня для вас нет, ваше превосходительство, а это, полагаю, чего-то стоит.

— Отчего именно справа сверлили? — крикнули от дверей.

— Оттого, что там была припухлость от удара, и оттого, что расширился правый зрачок. Обе приметы указали в одно место. Если бы они расходились, я бы не взялся.

— А если бы удар пришёлся в затылок?

Вот тут я остановился и ответил честно, потому что врать в такой зале смысла не имеет.

— Тогда я бы не знал, куда сверлить, и, вероятно, не стал бы. При ударе в затылок кровь может собраться в таком месте, куда мне без ножа не добраться. Господа, я не стану вам рассказывать, что моя метода годится на все случаи. Она годится на один, и я вам его описал.

По зале прошло движение, и качнулось оно в мою сторону.

Дальше посыпалось всерьёз.

Отчего я не выждал? Оттого, что при таких признаках ждать нечего, счёт идёт на часы, а не на дни.

А эфир при угнетённом дыхании отчего? Оттого, что самой малой мерой и под счёт, и я объяснил, где тут граница и что делать при шести вдохах.

Чем вымывал? Тёплой водой и слабой известковой.

Отчего вернул кость на место, а не выбросил? Оттого, что она живая и прирастает, и если её выбросить, под кожей останется провал, а в провале мозг беззащитен.

Этот вопрос задал председательствующий, и, услышав ответ, он что-то пометил у себя.

А потом поднялся маленький сухой профессор с самого края и задал единственный вопрос, которого я боялся.

— Господин Салтыков. Вы человек молодой и, я вижу, дельный. Ответьте мне вот на что. Ежели бы вы ошиблись и мастер ваш умер под ножом, что бы вы сказали нынче?

В зале стало тихо.

— Сказал бы то же самое, — ответил я.

— Извольте пояснить.

— Поясню. — Я поднялся, потому