Читать книгу - "Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов"

часть, остальное испарилось. Добавлю: не нужно думать, что память заработала и воспоминания о прошлом прилетели ко мне сразу в тот самый момент, когда взялся за перо. Многие факты и беседы были давно записаны, другие с давних пор прочно сидели в голове. О них не раз приходилось рассказывать моим знакомым, а больше всего моей жене – В.Н. Вольской. Такие воспоминания были как бы сложены в «конверты», нужно было только эти конверты «распечатать». Но при подобном распечатывании есть одна сторона, на которой стоит остановиться.

Толстой в «Войне и мире», описывая князя Николая Андреевича Болконского, говорит: у него появились «резкие признаки старости – забывчивость ближайших по времени событий и памятливость о давнишнем». Феномен памяти, воспоминаний, изучен весьма плохо. Немного лучше, чем явление сновидений. Проникновение в тайну атома оказывается легче, чем проникновение в тайну функционирования нашего психического аппарата. Неизвестно, удастся ли науке убедительно объяснить, почему это происходит, но самый факт несомненен: у многих в старости параллельно росту забывчивости ближайших событий появляется даже не просто памятливость, а иногда удивительная по своей интенсивности памятливость о событиях давно прошедшего времени. Можно подумать, что, перед тем как совсем исчезнуть, организм, мозг тщательно осматривает пройденный жизненный путь. Благодаря приобретенной старческой способности откуда-то из шкафа памяти вылезают, припоминаются детали, делающие картину прошлого столь живой, точно вспоминаемое событие происходило на днях. У одних старческая памятливость направляется больше всего на внешнюю обстановку, внешние стороны прошедшего события – год, число, день события, место события, присутствующих лиц, их костюм и т. д. У других память фиксирует главным образом то, что человек слышал, что он говорил, что и как ему отвечали. Память о внешней стороне происшедших событий у меня довольно плохая. Я много раз гулял с Лениным в Женеве по quai de Mont-Blanc, однако, кроме смутного, неясного воспоминания об этой улице на берегу озера Леман, ничего не сохранил. За домом на rue du Foyer, где жил Ленин, в нескольких шагах от него находился и, судя по нынешней карте Женевы, продолжает находиться большой парк. Почему с Лениным мы гуляли по quai de Mont-Blanc и дальше по route de Lausanne, а не в этом парке? Не могу сказать, не помню. Моментами «кажется», что в парк заходили, все же никакой уверенности в том нет. Наоборот, многие беседы и с Лениным, и с другими лицами, и не только в 1904 г., но и раньше, так четко сидят в памяти, что точно где-то выгравированы. Поэтому на нижеследующих страницах я часто смог передавать не «резюме», не смысл того, что мне говорил Ленин, а почти «стенографически» живую речь, его подлинные слова и выражения. Кроме прилива «старческой памятливости», этому, конечно, весьма способствовало влияние на меня в прошлом Ленина, огромный к нему интерес, почитание очень важным всего того, что он говорил, и отсюда желание и усилие это запомнить, крепко задержать в памяти. Максимально точная передача отношений, мыслей, чувств прошлого была главнейшей задачей моих воспоминаний. Однако замкнуться в одном былом невозможно. И я выходил из него, делая к нему дополнения, внося объяснения, намекая на его продолжение или уничтожение в настоящем.

Переход через границу. Катя Рерих

5 января 1904 г., приехав в Женеву с поездом из Вены, я 20 минут спустя был уже у Ленина. А 31 декабря 1903 г. находился еще в Киевской тюрьме и, наверное, назвал бы сумасшедшим всякого, кто мне сказал бы, что через пять дней буду в Швейцарии. О ней не думал и попасть в нее тогда не испытывал желания. Как же все это случилось? И почему, сойдя с поезда, я очутился именно у Ленина?

В 1901–1903 гг. я три раза арестовывался в Киеве охранным отделением. Последний раз осенью 1903 г. я попался в его руки с таким обилием улик о моей принадлежности к местной социал-демократической организации, что нужно было ожидать долгого сидения в тюрьме, а потом высылки в какую-нибудь часть Сибири. Оставалось, что и было принято более старшими товарищами сидеть спокойно в тюрьме, изучать политическую экономию и иностранные языки или, что я первое время и делал, заниматься философией, расшифровывать, прибегая к словарю, тяжеловесную «Kritik der reinen Erfahrung» Авенариуса[239]. Но в декабре по мотивам чисто личного характера (если скажу, что за несколько месяцев до ареста я женился, наверное, найдутся люди, способные признать «серьезными» эти мотивы!) я решил, что сидеть спокойно в тюрьме не могу, не буду, а сыграю ва-банк, объявлю голодовку, потребую или освобождения, на что не было никакой надежды, или – что было вернее – немедленной высылки куда угодно. Или пан, или пропал! Чувство солидарности в то время глубоко соединяло всех политических заключенных: один за всех, все за одного. Однако товарищи по заключению, а я скрывал от них мотивы «личного характера», отказались меня поддерживать. Они считали мою затею мальчишеством, сумасбродством и всячески разубеждали меня. Я уперся и стал голодать.

Много лет позднее пришлось читать, что лидер ирландской республиканской партии Давид Флеминг выдержал в белфастской тюрьме голодовку в течение 77 дней. Такой рекорд не постигался моим умом, пока я не узнал, что Флеминг, отказываясь от всякой другой пищи, поддерживал себя «лишь» разведенным водою соком апельсинов и таблетками витаминов. При всем моем сочувствии к Флемингу, должен все-таки сказать, что такая голодовка ненастоящая, не та, что проводили в царской России тогдашние революционеры. Почти двенадцать дней полного голода, который я выдержал без сока апельсинов и без витаминов, остались в памяти как нечто крайне мучительное. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что чем сильнее человек, а я был тогда силен как бык, тем труднее он переносит голод, тем разрушительнее его действие на организм.

Много глупостей было мною сделано во время голодовки. Например, желая показать, что «ничто меня не берет», – я, выматывая силы, боролся во время прогулки с соседями по камере. А самая большая глупость была сделана утром на седьмой день голодовки. Ванна в тюрьме была вещью редкой. На три этажа тюрьмы была только одна ванна, и горячая вода в ней была один раз в неделю. Записавшись в очередь, ее ждали месяцами. Очередь моя пришла как раз во время голодовки. Я не хотел ее пропустить. Эффект от горячей ванны на ослабевший организм был молниеносный. Я начал терять сознание, едва вылез из ванны и с величайшим трудом дополз до моей камеры. С этого момента силы стали стремительно падать, в конце одиннадцатого дня я еле держался на ногах. Если бы я сидел в тюрьме при коммунистическом режиме в управление Сталина, то, что я описываю, не могло бы иметь места: за попытку чего-то требовать, угрожая голодовкой мне просто бы всадили пулю в затылок. В царствование Николая II