Читать книгу - "Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива"

Это было необычное время, и столь нежданное, лакомый кусочек, подкинутый богами просто как сюрприз. Может быть, это был лишь сон, но даже если так, это все равно наше: пусть недолго, но мы были покойны, счастливы и довольны, и что касается меня, то я осознал истинную ценность этих часов еще до того, как они прошли. Теперь, что бы ни ожидало нас в будущем, этот сон нам уже приснился, и воспоминания о нем останутся с нами.

Берегись простуды. В Калифорнии кровь разжижается (хотя иногда бежит очень быстро), и я чудовищнейшим образом простудился и чувствую себя ужасно. Обязательно сообщи мне о Марии и передай ей мою любовь, если считаешь, что ей это не противно. Я поистине предан ей.

Увы! Я также очень предан и ее матери, а это так сложно.

A bientôt mon amour! [7]

Это одно из тех писем, что я нашла в доме отца после его смерти. Он хранил его почти пятьдесят лет. Я рада, что сохранил.

Такие люди, как Дитрих, никогда не стояли в очереди ни за чем. Даже при паспортном контроле. Эконом лично пришел в нашу каюту, чтобы забрать документы еще до прибытия в Шербур. Когда мать передавала ему наши паспорта, я увидела, что мой такой же, как и ее, бежевый, с обложкой, покрытой надписями немецким шрифтом и этими вечными стоическими орлами. У меня немецкий паспорт! Значит, я немка? Помню чудовищное ощущение потери, панику, как будто я упала глубоко-глубоко вниз. До этого момента я думала, что принадлежу Америке, а теперь вдруг выяснилось, что нет! Но ведь Германия – страна моей матери, не моя! Так кому же я принадлежу? Мать всегда говорила мне, что я принадлежу ей, теперь я начала в это верить по-настоящему, и это пугало.

Париж – Вена

Версальский отель Trianon Palace [8] оправдывал свое название. Золушка могла в любой момент потерять там свою туфельку. Сплошные зеркала, французские окна – до самого пола – и позолота. Нашему номеру не хватало для полного счета только мадам Помпадур, возлежащей на нежно-голубом шезлонге. Поскольку «в жизни» Дитрих никогда не возлежала, наш шезлонг никогда не использовался, но выглядел хорошо, весь в шелковой парче и золотых листьях. С того момента, как мы очутились на французской земле, мать говорила только по-французски. Она делала это с таким мастерством, что в памяти вставали образы придворных франтов, низко кланяющихся и размахивающих своими кружевными платками поверх светлых атласных кюлотов. Париж полностью отвечал ее безоглядной любви ко всему аристократическому. Людовики были ребята в ее вкусе, а «если у них нет хлеба, пусть едят пирожные» не слишком расходилось с ее собственными воззрениями. Роман с Парижем стал самым длинным в ее жизни, и, как в любом из амурных дел, то, что она любила, становилось ее собственностью – как компенсация за потраченные эмоции. Каждый раз, когда мать начинала романтизировать какие-либо места или предметы, они вызывали во мне подозрения. Это означало либо то, что на горизонте появился новый воздыхатель, либо, если такового рядом не было, что она влюбилась в город, в стихотворение, в книгу, в песню – словом, пустилась по волнам чувств. На белую сирень, например, могла изливаться страсть столь же яростная, как на любовника, – и обычно столь же быстротечная. Париж и все французское были предметом такой страсти поздней весной 1933 года.

– Попробуй fraises des bois, радость моя. Это вкус Франции! Земляника, растущая на солнце, – ее собирают юные девушки в белых платьях!

Она разговаривала заглавными буквами и восклицательными знаками. Ее слова были исполнены лирики. Изображения пестрых маковых полей а-ля Моне стали привычным окружением. Пластинки Таубера исчезли, вместо него изливал душу Шевалье. В утренних сценах роль звезд отводилась круассанам. Она отказалась от брюк и дефилировала повсюду в светлом шифоне. Все было сплошная сладость и галльское наслаждение. Мы все вздохнули с облегчением. Особенно отец, который уже устал дрожать от страха – ведь он сам выбрал жилье, без ее предварительного одобрения.

В первое же утро, для того, наверное, чтобы подчеркнуть, как в Европе безопасно, мне сказали, что я могу выйти одна поиграть в саду. Если уж что-то разрешили, то мешкать не следует – и я ускакала прочь. Выяснилось, что играть на улице труднее, чем я ожидала, поскольку вся территория вокруг отеля была спроектирована так, чтобы соответствовать архитектуре. Очень «правильные», ухоженные тропинки, усыпанные белым гравием по границам аккуратнейших клумб, похожих на вышитые узоры на скамеечках для ног, деревья, подстриженные под такие формы, которых не могло иметь ни одно приличное калифорнийское дерево.

Вот я и бродила в своем плиссированном кисейном платье взад-вперед по маленьким беседкам, пока не почувствовала, что «время игр» следует считать истекшим и мне пора возвращаться. Вот-вот должны были подать обед в нашей столовой, обклеенной расписанными вручную обоями с ленточками и розовыми бутонами. Хрупкие позолоченные стулья уже были расставлены, мать сидела за столом. Я еле успела переобуться и притвориться, что вымыла руки. К счастью, никто этого не заметил, так что ничего мне не было, и я начала уплетать белую спаржу под французским соусом винегрет. Блюда, заказанные отцом, выглядели столь же декоративно, как и все, что нас окружало. Только французы способны рисовать на отварных куриных грудках картинки из желе и трюфелей. Здесь мне пришлось согласиться с матерью; нет ничего, что сверкало бы ярче, чем хрусталь баккара и севрский фарфор на белой льняной скатерти, обшитой кружевами шантильи. Вся трапеза напоминала картину из Лувра, но, если бы кто-нибудь предложил мне гамбургер с кетчупом, я была бы в экстазе! Пожалуй, я была самым неблагодарным ребенком в мире, но ностальгия по дому проникает и во дворцы.

Расслабившись, мать накинулась на еду с энергией водителя-дальнобойщика, заправляющегося на трассе во время трансконтинентального перегона. Так у нее было всю жизнь. То объедается, то морит себя голодом. Изысканно есть она не умела, поглощала пищу со смаком, отступая от образа «леди».

Все говорили по-французски, даже Тами. Я подросла, и теперь мать с отцом переходили на этот язык всякий раз, когда «Ребенку не следовало знать». Но коли уж французский должен был стать нашим повседневным языком, я решила, что мне стоит поскорее его выучить – всегда опасно не знать, о чем люди говорят или думают.

Мы разрушили совершенство розового лосося, приютившегося среди ломтиков лимона и темно-зеленых